Красное вино - Франтишек Гечко

В этом отношении все пока правильно, потому что Урбан действительно разумный виноградарь. И разум в нем сочетается с трудолюбием. А эти качества превращают самых обыкновенных людей в прекрасных мастеров своего дела, чья задача — не мириться с тем, что на земле червями копошатся толпы скорченных человеческих созданий, но в меру своего понимания и сил превращать землю в райский сад. Такие мастера — люди благоразумные и удачливые. Но Урбан, как и всякий хороший мастер, слишком добросовестен. А добросовестность — качество, которое, правда, заставляет родить его землю, его виноградники, зато оно совершенно обесцененная монета, когда ему приходится вступать в отношения с некоторыми волчиндольскими, зеленомисскими, да и сливницкими прохвостами.

Кристина же, по мере того как прибывают и растут ее дети, медленно, но верно начинает постигать связь между всем тем, что составляет жизнь Волчиндола. И плохо делает Урбан, не открывая ей всей правды. Она не знает, например, всего того, что известно ему о подлинной причине ненависти Большого Сильвестра. И не знает, каким образом ненависть эта связана с отвратительной подлостью Панчухи. Не разглядела она как следует и случая с капелланом, и козырей Сливницкого в битве за кооператив, и роли Восайнора. И уж вовсе не знала Кристина о разговоре Урбана с отцом в ту осень на Воловьих Хребтах. Даже сцену, разыгравшуюся на крыльце нового габджовского дома этой весной, когда у маленькой Магдаленки болело ушко, — даже эту сцену облачил Урбан в чистые одежды! Неведомо Кристине, что существуют на свете мужчины, которые стремятся уберечь своих милых жен от всего сурового и печального, — уберечь их даже ценой неискренности. Они поступают так, чтобы жены их не страдали, не мучились. И утешают себя тем, чем в подобных случаях убаюкивают себя все мужчины, сильно любящие своих жен: тем, что все это — чисто мужские дела! В действительности же Урбан просто человек властный, решительный и упрямый. И вдобавок, как видно, скрытный.

Но при всех благих намерениях Урбан, в силу честности своей, не умеет как следует скрыть от жены свою неискренность: и из этой неискренности, из мужниной раздражительности, задумчивости и подчас рассеянности Кристина вытягивает тоненькую нитку страха перед будущим. Обвешанная детьми, как виноградная лоза гроздьями, она попросту боится, как бы всякие выдумки мужа, — без которых он мог бы обойтись, и все равно Волчиндол остался бы на месте, — не принесли им всем кучу неприятностей, а там и настоящую беду. Все, что уже было, — особенно тяжбы с Панчухой и Болебрухом, — обошлось дороговато. А затеи Сливницкого, какими бы заманчивыми ни казались они ее чисто чувственному женскому восприятию, все же отвлекали мужа от работы и даже отрывали от дома. Все интересы Кристины устремлены к центру семейного круга. Все она тащит туда, — только не всегда находит там Урбана. Зато есть у нее страх перед будущим, тоненькой ниткой постоянно висит перед глазами, неумолимо напоминая о том, что надо бояться чего-то, — чего еще, правда, нет, но что может быть. Кристина не трогает опасную нитку — пускай себе висит; если уж очень будет раздражать — Кристина заслонится от нее безграничным доверием к Урбану. Она поступает так, как научились поступать все женщины в мире, которые очень любят своих мужей. И по мере того как нитка удлиняется, а с течением времени и утолщается, Кристина начинает ощущать свою вину. Корит себя за то, что, наверное, мало отдает себя Урбану, что он недостаточно наполнен ее любовью, и именно поэтому встречаются на его пути все трудности, так четко написанные на его лбу со вздутой веной, так ясно звучащие в оттенках его голоса.

Как только Кристина узнала Урбана, она сразу решила, что ее любовь, отданная безо всяких условий, в прекраснейшей из своих форм, должна не только насытить, но и уберечь любимого от всего дурного. Исполнять эту задачу ей не кажется трудным, — скорее наоборот, она чувствует, что чем больше любви отдала, тем сама полнее любовью. Ей невдомек, что такой пассивный принцип был бы на месте, пожалуй, в крестьянской Зеленой Мисе, но никак не в Волчиндоле, где требуются жены, острые, как ножи. Но пока что Урбан — тот человек, в чьих объятиях она спит ночью. Тот, которому с нежной радостью, пусть в слезах и муках, родила она четверых детей. Тот, который целует ее, вернувшись после работы. Тот, кому по вкусу еда и игры с детьми. А главное — тот, который так похож на дикую грушу в поле, исхлестанную ветрами, и еще — на опорный столб, несущий на себе крышу… Но вздувшаяся голубая вена на Урбановом лбу и меняющийся оттенок его голоса пугают ее, ибо она знает: это открытые раны, полученные им в борьбе за что-то, для чего он недостаточно силен и что она не совсем понимает. Ах, эта нитка!.. Жалеет Кристина своего большого Урбана, прижимает его к себе… как свое пятое дитя! Она поступает точно так, как поступили бы на ее месте все женщины, которые умеют любить своих мужей не иначе, как только сильно…

Эта Кристина так сурово прекрасна, что красота ее обезоруживает. Она ходит прямо, грудью вперед, лицо ее немного скорбно; она всегда тактична и никому не причиняет неприятностей. Говорит она либо правду, либо ничего не говорит. И если кто держит на нее зло в сердце, как, например, ее свекор и свекровь да еще два-три волчиндольских прохвоста, — тот злится на нее из-за Урбана. Правильно сказала бабушка: всему дурному, что встало на пути Кристины, причиной Урбан, тогда как все доброе, чем пользуется Урбан, заслужила для него Кристина. Быть может, — и даже несомненно, — если б Урбан поверил ей все свои печали, она сумела бы даже недостатки его превратить в достоинства. Но у него всегда таится на дне души что-то такое, чего не знает Кристина. Узнаёт она об этом позже, когда уже крыша загорится: Урбан принял какую-нибудь новую должность или получил очередной вызов в суд.

Старые Габджи несправедливы к Кристине и непреклонны в своей несправедливости только потому, что слишком высоко ценили своего перворожденного сына. Они так и не поняли, что воспитали его своевольным упрямцем. Наполненный до краев жадностью ко всему лакомому, он вцепился в Кристину, как хищник. Своевольное упрямство оторвало его от тучной груди зеленомисской земли и швырнуло его, паршивца, под волчиндольский нищенский виноградный куст!

А в последние годы этот самый виноградный куст и впрямь смахивал на жалкое былье. Если в первые годы, когда молодые Габджи только переселились в Волчиндол, он в умелых руках Урбана превратился в сказочную лозу