Красное вино - Франтишек Гечко

наполовину язвительно-веселая, наполовину пугающе-серьезная, до того напичканная примерами из жизни виноградарей от Ноя до попоек в волчиндольской винодельне, что напоминала туго набитый фамильный сундук сливницкого окружного начальника, перебирающегося летом на дачу. Из уст настоятеля вырывались пламя и серный дым чистилища, его стрелы разили направо и налево. Волчиндольские женщины клонили головы под бременем позора, мужчины громко скрипели зубами. То была генеральная чистка Волчиндола с применением специально изобретенной настоятелем жесткой щетки и необычайно едкой соды. Как победоносный воитель, настоятель бесстрашно аттестовал всех владельцев и владелиц волчиндольских виноградников и хат, со всеми их многочисленными детьми, малочисленными добродетелями и частыми паскудствами.

Тучный седой старик с красным от гнева лицом метал слова будто камни пращой, и нельзя было ни укрыться, ни бежать, потому что он видел всех и вся, видел глубоко, до самого дна волчиндольской испорченности. Под конец, основательно протерев с песочком оба волчиндольских товарищества и выколотив кожух Томаша Сливницкого, настоятель кинул взгляд и на новое здание виноградарского кооператива, высящееся за его спиной: именно здесь выворачивали наизнанку стародавние волчиндольские обычаи, как ему сообщил и неопровержимо доказал один достойный доверия волчиндолец — некий Панчуха. И настоятель, воздев руку к небу, сурово возвестил, что для всех грешных, непослушных, неблагодарных волчиндольских душ существует особое пекло: оно настолько же глубже прочих адских помещений, насколько ниже расположены Волчьи Куты по сравнению с Оленьими Склонами!

Тут настоятель неожиданно сказал: «Аминь», — и вместе с органистом, который успел за это время начисто протрезвиться, сел в коляску, втащил к себе Большого Сильвестра и покатил по дороге меж сиреневых кустов из низменных и грешных Волчьих Кутов к незапятнанному дому Болебруха.

Оставшиеся волчиндольцы вместе со своими родными и единокровными, — с которыми встречаются лишь раз в год, а прочее время живут как чужие, — разошлись по домам. Сердясь на святого отца за его проповедь, сперва наелись досыта, а потом безбожно перепились. К бочкам Кукии и к гуляшу Негреши вернулись уже в очень приподнятом настроении, дерзкие и опасные. Вместо развлечений и веселья начали с того, что вытолкали взашей Панчуху, потом изобидели Восайнора, который успел уже втереться в доверие к Анче Сливницкой; под конец, не найдя Большого Сильвестра, потому что тот пировал у себя на Оленьих Склонах, — вытурили с площадки для танцев его работников: конюха со скотником и кухонную девку с коровницей. Удовлетворенные и сплоченные такими действиями, подкрепившись еще содержимым Кукиевых бочек, пустились они в пляс, да так, что только держись! Повалили навес, и пыль, поднятая сапогами, — стояла сушь, земля потрескалась, — повисла в воздухе густым облаком. Наконец тучи пыли заслонили свет заслуженному волчиндольскому покровителю, скрытому в часовне; но, хотя он уже и плохо видел своих развеселившихся верующих, зато прекрасно слышал каждое их слово, каждый выкрик. А нужно сказать правду: едва лишь стемнело, перед его святым ликом стали они вытворять совсем уже некрасивые вещи и произносить слова, которые можно сравнить с коровьим пометом, когда он звучно шмякается наземь.

Неизвестно по чьей инициативе — святого или, наоборот, дьявола — вдруг полил дождь, и раскуражившийся Волчиндол разбежался кто куда. Дождь скоро перестал, но площадка перед святым Урбаном так и осталась пустой, потому что сильно похолодало; к полуночи небо прояснилось, а к утру померзли виноградники…

Так 26 мая 191. . . года, когда побежденные вином волчиндольцы очнулись от тяжелого сна, по виноградникам разнеслись плач и причитания — неплохая увертюра для долгого и трудного похмелья. Бедствие было полным и постигло всех: добрых и злых, хороших и скверных, очистившихся и грешных. Меньше всего оно коснулось Восайнора: ведь школа-то не замерзла; хотя он и в этом случае не стал бы терзаться. Мороз пощадил, и то наполовину, лишь немногих: Большого Сильвестра, Панчуху, Бабинского, Апоштола и Райчину; можно было бы сказать, что и у Сливницкого он опалил не все, но воздержимся: бедняга весь окоченел, потому что если и осталось кое-что неповрежденным на его собственном винограднике, то гораздо больше он потерял как председатель и главный пайщик виноградарского кооператива. Он совсем сгорбился — и не удивительно: ведь на его спине, кроме собственного, лежало еще двадцать девять виноградников, владельцы которых почтили его своим доверием; и едва он, по праву этого доверия, начал замешивать уже хорошо заквашенное тесто — возрождение Волчиндола, как вот вам — если не конец, то, во всяком случае, долгий перерыв и такие трудности, выхода из которых не видят даже мудрые глаза старого Томаша!.. То, что не удалось Сильвестру с Панчухой и Восайнором (хотя агитации учителя они обязаны тем, что Зеленая Миса забрала из кредитного товарищества почти треть вкладов, — и это в то самое время, когда деньги были нужнее всего), посчастливилось довершить обыкновенной температуре воздуха, которой ни с того ни с сего вздумалось за несколько часов упасть до четырех градусов ниже нуля по Цельсию! Этого оказалось вполне достаточным, чтобы погибли нежные побеги, вытянувшиеся уже на полметра! Таких заморозков не помнили даже самые старые виноградные лозы. Померзла, застыла и осыпалась и большая часть плодовых завязей на деревьях. Через месяц виноградные кусты, правда, выгнали из слепых глазков целые заросли новых побегов, но они уже были бесплодны.

Для Урбана и других виноградарей, у которых не было своих пашен, если не считать крошечных арендованных участков, это несчастье означало поистине смертельную угрозу. Следовало бы им поискать другую работу, лучше всего — на заводах, но они знали: хочешь не хочешь, а, если рассчитываешь на урожай в будущем году, надо обработать и померзший виноградник, надо вскопать землю, обрезать, и подвязать, и опрыскать лозу, спасая ее от грибка и филлоксеры. Тем не менее большинство волчиндольцев нанялись на уборку урожая, а после жатвы стали работать на сливницких предприятиях. Счастье их, что урожай колосовых во всем Сливницком округе был на редкость обилен, так что мелкие крестьяне, которые обычно осенью и зимой тоже ищут заработка на стороне, теперь, запасшись хлебом, сидели по домам, под боком у жен; когда их детишки не пищат от голода, эти люди слишком ленивы, чтоб работать впрок.

А Волчиндол уже начал тешить себя надеждой, что если будущий год окажется урожайным, то он вполне уравновесит два частичных или даже один полный прошлогодний неурожай. Все это верно, но такая надежда уместна в доме того виноградаря, чья бедная голова не забита мыслями о жестких сроках платежей. В Волчиндоле же почти треть домов, где слово «вексель» вызывает нервную дрожь. К тому же виноградники слабеют, с каждым годом все больше разъедаемые вредителями, и на их обновление, как правило, не хватает ни денег,