Красное вино - Франтишек Гечко

из королевского сада, то теперь вдруг вовсе перестал плодоносить. Два раза подряд брал разгон, как тяжелый состав перед крутым подъемом, — и дважды трусливо отступал! Два года подряд волчиндольская лоза не вынашивала гроздей. В несчастном Волчиндоле настали такие трудные времена, каких не знал он от самого своего необычного возникновения.

И напротив, зеленомисская жирная почва два года подряд взрастила на диво пышные хлеба — пшеницу, рожь, ячмень. Поля покрылись густыми рядами снопов. Доброжелательная природа дважды благословила зеленомисские нивы — амбары ломились от тяжелого зерна! И клевера накосили огромные стога, собрали уйму кукурузы и вагоны свеклы!

Случилось все так, как если бы тот, кто благословляет землю урожаем, согласился с черными мыслями Михала Габджи, которые этот оскорбленный и униженный отец складывает на самом дне своей несчастной зеленомисской души в виде родительского благословения, соразмерного грехам его незадачливого сына.

В тот год, когда Волчиндол скатился в еще более глубокую пропасть, чем та, в которой сидит он с незапамятных времен, праздник святого Урбана, испытанного покровителя волчиндольских виноградарей, пришелся на воскресенье. А так как весенний этот день выдался ясный и теплый, зябкому зеленомисскому настоятелю не оставалось ничего другого, как сесть в коляску и двинуться вслед за процессией, вышедшей из Зеленой Мисы с крестом и хоругвями и тянущейся уже вверх по Волчиндолу к месту действия. Еще накануне настоятель подумывал — не послать ли вместо себя капеллана, но к вечеру потеплело, и он убедил себя, что лучше ему лично отслужить в Волчиндоле мессу в честь святого Урбана, тем более что с прошлого года в приходе накопилось немало волчиндольских грехов, настоятельно требовавших его духовного вмешательства. Волчиндольская паства с головой погрязла в пороках, и уместно будет похлестать ее плетью порицающих проповедей. Настоятель, правда, не очень-то верил, что это поможет хоть в какой-то степени, ибо после нескольких следовавших один за другим урожайных лет волчиндольское Христово стадо вовсе утратило свой добрый нрав. Не говоря уже о распущенности и скверности всякого рода, тамошние овечки — за исключением разве Болебруха — вошли в опасное соприкосновение с делами диавольскими и совсем отдалились от спасительной покорности и послушания, подобающих христианам. Две последние добродетели были как будто забыты особенно прочно. Ведь даже винную дань, — а она составляла свыше пяти с половиной оковов красного португала и ежегодно притекала из Волчиндола в подвал зеленомисского прихода, — и ту удалось собрать только благодаря личным усилиям Большого Сильвестра, единственного преданного и послушного сына христианской церкви в Волчиндоле, который, правда, и слышать не желает о сдаче зерновой дани, однако всегда охотно и с сыновней почтительностью доставляет приходу винную дань.

Кроме того — и об этом не следует забывать, — для зеленомисских духовных особ всегда настежь распахнуты двери гордого Болебрухова дома, и в праздник святого Урбана их ждет там такое угощение, на какое они и не рассчитывают. Дело в том, что на день святого Урбана приходится и годовщина освящения его часовни под Бараньим Лбом, и как только закончится торжественная проповедь и отзвучит месса, во всех тридцати трех волчиндольских домах начинают есть и пить. От всей процессии, вышедшей из Зеленой Мисы, возвращается лишь крест да хоругви, а большинство участников разбредается по домам пировать. Трудно поверить, сколько родни живет, оказывается, за Паршивой речкой! Если б вся эта родня заботилась о Волчиндоле и в другое время, а не только тогда, когда ей можно пожрать и попить на дармовщинку, — сразу легче стало бы жить на свете.

После полудня весь здешний и пришлый люд собирается перед часовенкой святого. Здесь угощают вином из общинных запасов, причем желающих виртуозно обслуживает волчиндольский винодел Ондрей Кукия со своей сварливой Серафиной и двумя мальчишками, только что со школьной скамьи. На прочную, окованную железом подставку выкатывают две бочки, по два окова каждая, с красным и белым вином; вставляют в них втулки с кранами и, прямо как из источника, наполняют кружки… Угощение великолепно дополняют пляски и веселье народа, — а сюда сбегается пол-округи. Мигом устраивают навес из веток лип, сбивают лавки и столы. Приходят цыгане — музыканты из Святого Копчека, и веселье обычно затягивается до глубокой ночи. Для дальних гостей, у которых, к их прискорбию, нет в Волчиндоле родственников, в котлах для варки варенья готовят свиной гуляш, — это уж ежегодная повинность волчиндольского письмоносца, звонаря и сторожа в одном лице — Штефана Червика-Негреши и его жены, которая одновременно продает образки святого Урбана, освященные тотчас после утренней мессы, пряничные куклы и гусаров со шпорами, а в последнее время взялась и за пряничные сердца с зеркальцами и надписью:

«ВЕРная любОВ»

Когда подкатила коляска с настоятелем и органистом, зеленомисский причетник Грмболец вместе с Шимоном Панчухой уже занялись процессией: запели седьмой из двенадцати стихов торжественного гимна святому Урбану, в котором упоминаются всевозможные несчастья — морозы, град, грибки и виноградные паразиты, перечисляются все просьбы и пожелания волчиндольцев, а также указывается, каким образом святой должен обеспечить обильный урожай.

Тотчас же началась месса. Причетник с Панчухой надели на настоятеля алое облачение, — казалось, на нем так и горит отблеск столь плодотворно начатого дня. Месса в честь святого Урбана — одна из тех, на которую нередко стекается полокруги. Ничего, что перед органистом нет клавиш и педалей зеленомисского органа: к счастью, сам он пьян вдрызг и посему заменяет божий инструмент золотым своим горлом — поет по порядку все двенадцать стихов гимна святому Урбану, невзирая на то, что подпевать ему взялись такие профаны, как Грмболец и Панчуха.

Как и следовало ожидать, настоятель стал читать проповедь после мессы, — и хорошо сделал, потому что проповедь никак не вязалась с серьезной темой святой мессы, о чем, порядка ради, настоятель и оповестил паству после вступительных слов «Дорогие братья во Христе» и что он даже в известной мере обосновал. То была не столько проповедь, сколько речь помещика, обращенная к зажиточным хозяевам — таким, как, например, Болебрух и Сливницкий, Панчуха и Бабинский, Апоштол и Райчина. Настоятель метал громы и молнии, словно разгневанный строгий отец, карающий незадачливых детей, которые развращают Волчиндол и сверху и снизу. И если б только это! Но ведь они, эти дети, содержат в небрежении собственные бессмертные души! Дали им зарасти смрадным плевелом греха, не окучили их добрыми делами, не опрыскали сокрушенными молитвами — и не поддаются никакому убеждению, пока не поздно, очистить души свои искристым вином покаяния! Эти души, — гремел настоятель, — столь запущенные, к стыду человеческому и божию, подобны всем нам хорошо известному вертограду в общем-то доброго, но неисправимо небрежного Штефана Червика-Негреши!

То была проповедь