Красное вино - Франтишек Гечко

Сильнее всего удар обрушился на хозяйства Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки. Есть у них, правда, преимущество — и это единственное светлое пятно в мыслях обоих: виноградники у них небольшие, обновленные на американском подвое, так что вредитель им уже не страшен. Зато, равновесия ради, оба они в когтях Экономического банка и должны ежегодно выплачивать по четыреста пятьдесят крон. Они, пожалуй, давно уже погасили бы свою задолженность, если б не так торопились перекапывать, прививать, сажать американские черенки, — все это стоило больших денег и лишило их всякой возможности погашать долг частями большими, чем назначено. Теперь все, что они зарабатывают на сахароваренном заводе, хотя рабочий день длится у них дольше привычного, исчезает в пасти банка, и еще не хватает — приходится выклянчивать отсрочку платежей даже ценой включения в сумму долга процентов, и процентов на проценты, и всяческих обложений. В итоге задолженность их снова ползет вверх, на тот самый уровень, на котором она находилась два года назад. Но Урбан и Оливер все еще усердно возят тачки со свекловичной сечкой и стойко, по семнадцати часов кряду, считая хождение на работу и домой, выдерживают на ногах. При всем том они как будто не видят, что жены и дети их недоедают, худеют, ходят разутые и раздетые, — в общем, что уже двинулись они под горку, к той самой прогалинке, где для каждого воткнут в землю нищенский посох. Ах, если бы только это! Неумолимая судьба готовила и другие сюрпризы для наших двух должников. Шимон Панчуха, прогнанный в толчки с праздника святого Урбана, улегся в постель — другого дела у него все равно не было, целыми днями жрал, хлестал вино да принимал у себя Восайнора и Болебруха, — так он провалялся месяца три; и вдруг оба волчиндольских заводилы получают одинаковые повестки: сливницкий окружной суд вызывает их по обвинению в нанесении тяжелого телесного увечья!.. И хотя ни Урбан, ни Оливер никак не могли припомнить какую-либо драку со старым червем — преступление их описано черным по белому. И начали они таскаться в суд, а за ними двинулся чуть ли не весь Волчиндол, заставляя платить себе как свидетелям компенсацию за потерянные рабочие дни. Свидетелей, не видевших ничего, — целая толпа; видевших — кучка: Восайнор, Сильвестр да его работники со служанками. Издержки растут, а конца тяжбе не видно. Панчухе вовсе не хочется поскорее выиграть дело, ему хочется, чтоб подольше потягали его противников, которых он сначала оговорил заведомо ложно, а потом и сам поверил, что был ими избит. Урбан с Оливером подумывали было о полюбовном соглашении, да испугались необходимости оплатить в таком случае издержки и возмещение Панчухе за время болезни. И теперь им не по себе, тем более что они уже поняли: Панчуха и его пособники добиваются одного — их погибели. А Панчуха и его пособники, в свою очередь, замирают от страха при мысли о том, что дело может закончиться прежде времени. Они хорошо знают, что, если упустить случай, — другой такой уже не подвернется.

В таких страданиях и унижении, в недостатке и страхе живет Волчиндол вместе со своими лучшими людьми. Счастье, что зима отступает и власть над миром постепенно захватывает освободительница-весна, обещающая сказочный урожай винограда. Лозы, еще не совсем уничтоженные филлоксерой, отдохнули за прошлый год — они потратили силу только на создание новых побегов, а не на плодоношение — и теперь собираются щедро вознаградить Волчиндол за все то, чего лишили его прошлым летом. Мало кто из мужчин нанялся в косари. Люди предпочитают брать мелкие ссуды в кредитном товариществе или у Большого Сильвестра, который тут же обязывает тех, кто победней, отработать долг на его обширных виноградниках. Ах, только бы продержаться до нового урожая! Только бы не стряслось чего и в этом году!..

В этом году настоятель отслужил мессу святому Урбану без обычной процессии, без проповеди. Вместо того он смиренно помолился за обильный урожай, а под конец, сраженный кротким видом своих волчиндольских овечек, произнес заклинание, которое всегда отлично понимают виноградари, потому что слова эти составляют часть зимних молитв, звучащих в великий пост, при свете прикрученных ламп:

— Святой Урбан, покровитель виноградарей…

И кроткий волчиндольский люд уныло подхватил бодрый возглас священника:

— …моли бога за нас!

Однако еще не кончены испытания, ниспосланные этим людям, покрытым глиной тяжкого труда, исхудавшим до грешных костей. Нервы этих людей еще недостаточно натянуты. В этих людях еще слишком много силы, чтобы покаяться во всех грехах, совершенных в далеком прошлом, и, несомненно, в тех, которые должны совершиться в далеком будущем. Ведь все равно — казнится человек за прошлое или несет кару уже в счет того, что только еще будет.

В середине сентября, когда гроздья на всех волчиндольских Седлах, Склонах, Боках и Хребтах на радость хозяевам становятся прозрачными и мягкими, со стороны Святого Копчека навалились фиолетовые тучи, постояли над открытой земной раной, называемой Волчиндолом, над рядами виноградных лоз, щедро увешанных уже почти зрелыми гроздьями, — и обрушились на них градом, покрыв землю на пять пальцев зернистыми льдинками. Черный португал разбрызгал вокруг себя алую кровь своих мягких, исчерна-голубых ягод. Не только португал — во всех волчиндольских избушках точно так же кровоточат человеческие сердца — большие гроздья, пораженные градобоем…

В домике с красно-голубой каймой особенно сильно истекают кровью сердца. Больнее других ударил град по людям, заполнившим этот домишко своей трудной человеческой жизнью.

Вечер. Вечер, опустившийся после страшной катастрофы. Дети спят, тьма расползлась по углам. В такой час острее ощущается всякое несчастье.

За целый день Урбан и Кристина не обменялись ни словом. Чем больше плакала она, тем яростнее ругался он. Кристина зажгла лампу, повесила на гвоздь в простенке над сундучком, над которым когда-то, в первый вечер в Волчиндоле, они приветствовали друг друга на новом месте. И теперь Кристина приветствовала свет — потому что была она хранительницей всего светлого. Но Урбан не откликнулся, и его страшное молчание заставило ее обернуться. Она увидела: стоит ее любимый посреди комнаты, и руки его бессильно повисли вдоль тела. Они похожи на лопаты, эти руки. Но сегодня они нехороши: что схватят сейчас, то раздробят, превратят в месиво. Испуганная, подошла к нему Кристина, подвела к сундучку. Лицо у мужа злое, бесчеловечное, жестокое. И глядит он на нее чужими глазами, а на лбу его вспухает и опадает, бьется большая голубая вена. Слезами залилась жена. Они хлынули из глаз, и с ними вырвалось рыдание, но губы, удерживая его, зашептали:

— «Отче наш, иже