Красное вино - Франтишек Гечко

Сообщающиеся сосуды под названием «Панчуха — Болебрух» нет надобности представлять: они с рождения на глазах у волчиндольцев. Но именно они-то и доставляют Томашу Сливницкому чуть ли не две трети всех неприятностей. Эти двое с помощью подсвинка-учителя перерыли почти весь Волчиндол. Куда ни глянешь — всюду ямы да бугры. Хуже всего то, что они повадились рыть ночью, как дикие свиньи: утром встанешь — а перед дверью яма!

Виноградарский кооператив после успешного начала в первый год своего существования (хотя и тогда уже кое-кто испугался и продал часть своего винограда и слив Болебруху) бездействует уже второй сезон. Лежит как мертвый великан с перерезанными сухожилиями. Деревянные кадки и бочки рассыхаются, металлический инвентарь ржавеет или обрастает зеленой медянкой. Деньги — эта кровь кредитного товарищества, разместившегося в общинной винодельне, — закисают в кооперативе, вспухают в Восайноровой школе. Если б не учитель, которому, по наущению Сильвестра и Панчухи, удалось так напугать зеленомисских мужиков (а Восайнор знал: чем богаче мужик, тем он трусливее), что они забрали из кассы кредитного товарищества свои тридцать тысяч крон, — если б не учитель, то, пожалуй, Томаш Сливницкий сумел бы отогнать беду от ворот Волчиндола. И уж, во всяком случае, не вышло бы так, что в самые трудные месяцы волчиндольский кооператив перестал продавать продовольствие, необходимое для голодных волчиндольских ртов. Теперь же, как ни старается Томаш Сливницкий, нигде ему не удается открыть новые источники столь нужных средств, потому что Экономический банк уже прекратил прием векселей, даже подписанных коллективно и солидарно. Таким образом, бедствие, постигшее Волчиндол, оказалось посильнее, чем все средства спасения, находящиеся в руках и кооператива и товарищества. И теперь, когда близится рождество, Сливницкому остается только с сердечной болью наблюдать, как его милые кооператоры один за другим бегают в Зеленую Мису с пустыми мешками, чтоб наполнить их мукой на складе Жадного Вола. Другой поток кооператоров под вечер, как стемнеет, направляется вверх по дороге меж сиреневых кустов, над которой, как известно, расположилось крепкое хозяйство Большого Сильвестра. Там выдаются записочки, которые можно — с небольшим начислением — обменять на продукты; тут уж никто не ломается и принимает обязательства отработать долг на виноградниках Сильвестра. Расчет простой: сколько раз по две кроны указано в записочке, столько рабочих дней предстоит отработать. Женский труд идет, конечно, за полцены.

Но всем этим, хоть оно и нелегко далось, Томаш уже перестрадал. Однако когда объявили продажу с торгов недвижимости Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки — это случилось как раз в первую неделю рождественского поста, — когда Штефан Негреши трясущимися руками приколол оба извещения к закрытой двери волчиндольской винодельни — торги назначались на 20 января 191. . . года в три часа пополудни — и когда в тот же день разнеслась весть, что постигнутые этой бедой еще и в суде проиграли дело, петлей накинутое на их некогда непокорные выи, — тогда старому искупителю волчиндольских грехов стало яснее солнца, что один он ничего уже не сделает, потому что не осталось такой силы в Волчиндоле, которая могла бы предотвратить катастрофу.

По всему по этому старый Томаш, не сказав ни слова никому, кроме тех, кого необходимо было известить, нарядился в праздничный костюм и, опираясь на черешневую палочку, бодро взобрался на вершину вскопанных Волчьих Кутов, откуда начинается уже прямой путь к большому миру. В этом мире он пробыл неделю; посетил Будапешт и Вену, только уже никто не помнит, в которой из столиц он побывал сначала, в которой — потом; но это не меняет дела, как бы безнадежно оно ни было запутано. Главное, что Сливницкий вернулся не один, а с уполномоченным будапештского кооперативного центра (по глазам уполномоченного сразу было видно, что он еле-еле справляется с языком волчиндольцев) и с капелланом — с тем самым, который выдумал читательский кружок и кредитное товарищество и якобы по милости которого Паршивая речка затопила бедняцкие Гоштаки, а пламя испепелило богатое Местечко.

Неутомимый Томаш Сливницкий, хоть и вернулся поздно ночью в пятницу, с субботнего утра сразу же взялся за дело. Созвал своих единомышленников, показал приезжим помещение кооператива и все оборудование, затем — бухгалтерские книги и счета, показал все, что они создали в Волчиндоле, не исключая Восайноровой школы, в общем — все, что тут было и что ввелось заново, лишь бы поскорее вытянуть убогий Волчиндол из вязкого болота, в котором он гниет уже веками. Волчиндольские дерзания произвели неожиданный эффект. Уполномоченный, порывшись вместе с капелланом в счетах и документах кредитного товарищества и вернувшись в помещение кооператива, похлопал по плечу старого пророка, а капеллан — волосатый человечишко с длинной тощей шеей, посреди которой будто застрял кусок непрожеванного яблока, — тот даже обнял старика на глазах у изумленных кооператоров. Разговор шел, правда, главным образом на чужом, жестком языке, чтобы будапештский уполномоченный мог побольше уразуметь, однако даже самые глупые волчиндольцы понимали, какое тут замешивают тесто. В тот же день пополудни приезжие в сопровождении вернейших помощников Сливницкого посетили самых разоренных, самых задолжавшихся волчиндольцев; и тут не понадобилось долгих слов: ходатайства о долгосрочной ипотечной ссуде, подлежащей погашению равными частями каждые полгода в течение двадцати пяти лет, были заполнены и подписаны без лишних вопросов и разъяснений. Ходатайства адресовались учреждению с головоломным названием: «P. T. Magyar Királyi Kisgazdaalap mint Szövetkezet, Budapest, Ferenc József ú. 25»[30]. Таких ходатайств — тринадцать от отдельных виноградарей, четырнадцатое от виноградарского кооператива. В общинной винодельне Урбан Габджа приложил к ним продолговатую печать с еще более головоломным, но внушающим надежду текстом: «Farkasvölgyi és zöldföldi hitelszövetkezet, mint az Országos Központi Hitelszövetkezet tagja 613 sz.»[31], …а под этим дивом поставили свои подписи Томаш Сливницкий и «Rajcsina Fülöp»[32]. Пока они подписывались, Габджа обратился к капеллану:

— Мы никогда не забудем, что вы нас этому научили!

— Спасибо, Габджа. Все это предназначалось для Зеленой Мисы, но я рад, что дело принялось и на вашей волчиндольской почве. Не ждал я, что в вашей дыре может развиться кооперативная идея… да еще, говоря честно, так великолепно развиться!

— Не удивляйтесь, дорогой капеллан, утопающий и за бритву хватается, — заметил Сливницкий и пригласил приезжих к себе на ужин и на ночлег.

На другое утро, во второе воскресенье рождественского поста, весь простой люд Волчиндола хлынул на раннюю мессу в Зеленую Мису. Из ризницы вышел зеленомисский капеллан и в сопровождении причетников последовал к главному алтарю. Но еще до