Красное вино - Франтишек Гечко

понедельник. В понедельник Томаш Сливницкий получил, правда, телеграмму с извещением о том, что долгосрочная ссуда разрешена и что официальное письмо послано, но он сразу понял, что такая телеграмма — слишком слабая веревочка, чтобы привязать ею к Урбану Габдже и Оливеру Эйгледьефке их собственную, разбухшую от долгов недвижимость,-Едва успел старый Томаш потолковать с Бабинским и Апоштолом да передать несколько слов кое-кому в Зеленой Мисе, как из Сливницы прикатила коляска, из Зеленой Мисы — другая; а пока открывали общинную винодельню, под сливовыми деревцами пониже часовенки святого Урбана блеснули штыки жандармов…

Однако пока то да се, пока господа выбрались из колясок и удобно расселись за столом, к месту действия сбежалась целая толпа. Из господ явились: судья Аладар Сарваш, адвокат Экономического банка, адвокат обоих ответчиков, зеленомисский нотариус и секретарь суда. Кроме того, прибыл Жадный Вол — в качестве зеленомисского старосты, кредитора и возможного покупателя в одном лице. Бабинский, Апоштол и Сливницкий вошли в винодельню первыми, так как они же и отпирали ее, и у жандармов, стоявших перед дверью, не было никаких причин не впускать их. Столь же невозмутимо стояли жандармы, пока мимо них важно шествовал Большой Сильвестр, а за ним тенью прошмыгнул Шимон Панчуха. Но как быть с толпой, сгрудившейся перед винодельней? И жандармы объявили, что вход разрешается лишь тем, кто может предъявить в наличности двести пятьдесят крон для внесения залога, необходимого для участия в торгах.

— А пятака тебе мало, артиллерийская ты кляча? — бросил Филип Райчина в лицо встревоженному вахмистру и подошел к дверям; за ним двинулось все волчиндольско-зеленомисское стадо.

При словах Райчины вахмистр сурово нахмурился, но тут же смешался: в краснорожем нахале он узнал своего однокашника по эстергомской артиллерийской казарме. Этого секундного замешательства оказалось достаточным, чтобы Райчина с помощью нескольких мужиков затолкали вахмистра и его помощника внутрь помещения.

— Все за мной! — победно крикнул Райчина.

Закрытая половина двери затрещала под напором тел; господа в испуге поднялись, храбро поглядывая на окна, но те были забраны решеткой. Волчиндольцы и зеленомищане — особенно беднота из Гоштаков, у которой, по мнению Сливницкого, всегда билось в груди более горячее сердце, чем у ленивой местечковой скотинки, — ввалились, заполнили и заднюю комору, вплотную стеснились даже на ступенях широкой лестницы, ведущей в подземную тьму общинного подвала. В дверях тоже застыла кучка мужиков, да в каждое окно заглядывали по две-три ухмыляющихся физиономии!

А мороз стоял трескучий…

— Закройте дверь! — крикнул судья.

Он уже понял — от жандармов ждать нечего. Их оттеснили в угол и теперь держат под стражей Павол Апоштол с Филипом Райчиной. Однако видя, что народ ведет себя тихо, судья уже стал надеяться, что торги состоятся. Он испытующе оглядел лица собравшихся — на них почти одно только любопытство — и несколько успокоился. Впрочем, торги ведь предприятие публичное, и доступ должен быть открыт для всех…

На требование судьи закрыть дверь из толпы у входа летит вызывающий ответ:

— А нам не холодно!

Судья цепенеет. Мороз пробежал у него по спине. Не от холода — желудок его еще не успел переварить остатки болебруховского старого рислинга, — мурашки побежали по спине судьи от волнения.

— Говорю вам по-хорошему — закройте дверь! — повторяет он твердым начальническим тоном.

— Нам не холодно! — слышится тот же ответ.

Пот выступил на лбу судьи. Он вытер лоб платком и бессильно опустился на стул. Волчиндольцы и зеленомищане дружно загоготали — сначала несмело, потом во всю глотку.

— Csend legyen! — Тихо!

Гогот оборвался, словно отсеченный: это попытался исполнить свои обязанности жандармский вахмистр. Стесненный мужиками, он зашевелился, хотел поднять винтовку — да ремень был прижат к полу шестипудовой пятой Павола Апоштола. Второго жандарма подобным же образом обезвредил Райчина.

— Не воображай, Миклошко, тут тебе не эстергомские рекруты!

Как видно, Филип Райчина вовсе не принимал вахмистра всерьез. Это ободрило всех, кто набился в винодельню, — за исключением официальных лиц. Смелость Райчины стоит вознаградить хохотом — и он вспыхивает снова. Судья перекладывает бумаги на столе, встает, садится, истекает потом. Сливницкий доволен. Он тихо шепчется с адвокатом ответчиков. Болебрух с Панчухой, в свою очередь, трутся возле адвоката Экономического банка. Зеленомисский нотариус приглушенным голосом о чем-то разговаривает с Жадным Волом; не поймешь, что придает последнему такой благодушный вид — то ли его тучность, то ли спокойный характер.

Атмосфера накалена; никто не знает, что произойдет в следующую минуту. Один Сливницкий понимает: только сбившись в кучу, бывает волчиндольский и зеленомисский люд непоколебимым; и еще понимает Сливницкий, что господа из Зеленой Мисы и Сливницы только тогда слабы, когда они затиснуты в угол. До тех пор, пока расположение сил именно таково, победа — за народом. Но стоит жандармам вырвать свои винтовки и освободить вокруг себя немного места — и дело проиграно. Потому, обводя своими стариковскими глазами всех присутствующих, Сливницкий поближе придвинулся к жандармам и крикнул:

— Эй, кто там в дверях и за дверью, пожалуйте сюда, все поместимся!

Мужики ввалились внутрь. Кто помоложе, вскочил на прессы, кадки, бродильные чаны. Как в переполненном театре, люди чуть ли не на стенах лепятся, сидят на подоконниках, на отстойниках и корзинах. Стало темнее — закрылись двери. И Сливницкий отметил про себя, что теперь уже по-настоящему тесно — даже трудно пошевелиться.

Болебрух выше всех — и он зажег лампу.

— А то кошкам не видно! — доносится откуда-то из самого темного угла.

Сильвестр кусал губы, превозмогая гнев.

— Слава господу Иисусу Христу! — приветствовал он разгоревшийся в лампе огонек.

— Не поминай всуе имя божие! — крикнул ему кто-то из середины.

Судья пригрозил вывести дерзкого. В ответ раздался смех. Вообще все сегодня что-то очень веселы. Лузгают тыквенные семечки, — а это весьма умиротворяющее занятие. Зеленомищане принесли полные карманы семечек, угощают волчиндольцев. Те не умеют разгрызать зубами скорлупки и вытягивать ядрышки языком. Они просто жуют семечки, что помягче — глотают, остальное выплевывают. Те, кто сидит на прессах и бродильных чанах, норовят сплюнуть за ворот Панчухе и Жадному Волу. Народ это видит и покатывается со смеху.

Какой-то гоштачанин прокричал из глубины подвала:

— Подстегните волов! Пора трогаться!

— Пан судья, начинайте! — поспешил вставить банковский адвокат прежде, чем грянул хохот.

— Зачем начинать? — обратился к судье Сливницкий. — Вот у меня телеграмма от «Magyar Királyi Kisgazdaalap», в ней написано, что оба ответчика получают долгосрочную ссуду, через неделю фонд мелких крестьян покроет всю их задолженность! — И он протянул телеграмму адвокату Габджи и Эйгледьефки.

Тот встал. Водворилась тишина.

— Такую же телеграмму получил и я. Уважаемый судья, утром я ходатайствовал об отмене или отсрочке торгов. Мой коллега, представитель истца, — тут адвокат посмотрел в глаза другому юристу, — не принял моего предложения. Я