Красное вино - Франтишек Гечко

того, как он возгласил «gloria»[33], из той же самой ризницы появился волосатый человечишко с длинной тощей шеей и огромным адамовым яблоком; он преклонил колени перед главным алтарем, но сразу встал и сделал знак причетникам следовать к боковому алтарю, над которым висел образ святого Урбана.

Алтарь этот велел воздвигнуть в свои молодые годы сам зеленомисский настоятель, поскольку Волчиндол неотступно требовал, чтобы в общем храме было хоть что-нибудь исключительно волчиндольское. И теперь, вслед за волосатым капелланом, в боковой придел двинулось все волчиндольское благочестивое стадо, изнуренное и тощее. Их пример увлек и благоденствующих дебелых и ленивых зеленомисских овечек. На скамьях не осталось ни одного волчиндольца, ни одной волчиндоланки… Это нарушило привычный порядок мессы. Торжественность была утрачена, и все стало похоже на массовое покаянье. Такую беспорядочную толкучку можно видеть в зеленомисском храме только перед крестным ходом. Однако сейчас не время думать о внешней стороне — волчиндольские дела зашли уже так далеко, что того и гляди польется кровь.

Все время богослужения в боковом приделе волчиндольцы простояли на коленях. Преклонил колени даже будапештский уполномоченный: он понял значение того, что разыгрывалось на его глазах. Для него это была еще одна печать на ходатайствах — печать, которую волчиндольцы оттиснули… коленями! Уполномоченный знал, что кооперативная идея, которой он служит, нередко — гораздо чаще, чем принято думать, — натыкается на такие препоны, преодолеть которые можно только вот таким исступленным коленопреклонением…

Месса в боковом приделе продолжалась немного дольше, чем у главного алтаря. И когда капеллан кончил и осенил молящихся крестом, когда заглянул он в глаза коленопреклоненного народа — увидел, как жадно смотрят на него все, как сверкают слезы в щелках их глаз. С правой стороны стояли женщины. Будто во сне увидел он их, особенно приметив двух молодых, заплаканных, — они еще судорожно потягивали носом. Это были две самые несчастные волчиндоланки: Филомена Эйгледьефкова и Кристина Габджова.

Увидев все это, капеллан вскинул голову кверху и постоял так на ступеньках бокового алтаря. Быть может, таким образом священник борется со слезами? Нет: он энергично повернулся и сошел со ступеней. У алтаря опустился на колени и долго молчал, как будто посвящая скорбные думы дорогому умершему. Но вот ясным, тонко откованным голосом начал капеллан молитву. Нет, это не молитва по мертвому: он ощущает в себе горячую, страстную потребность молиться за живой Волчиндол, за живых людей, за то, чтоб они не умерли.

— Господи, ты, который заботишься о былинках в поле и кормишь малых птиц в поднебесье! Вот стою на коленях перед тобой, истомленный несчастьем убогих и униженных, и молю тебя неотступно: взгляни со своей вышины на волчиндольских виноградарей. Не наказывай их морозом. Не побивай градом. Не допусти, чтоб погибли они в нужде и позоре среди этого богатого, дивно прекрасного мира! Ниспошли им обильный урожай винограда и иных плодов. И отведи от них руку врагов их, пораженных слепотою гордыни и ненависти, святой Урбан, покровитель виноградарей!..

Когда священник начал молиться, мертвая тишина воцарилась в костеле. Но уже в середине молитвы она начала рваться — из грудей бедствующих волчиндольцев выскакивали огненные язычки вздохов, они все учащались, пока не слились наконец в единый прерывистый, судорожный плач. Он заглушил жалобные, почти неразборчивые призывы к святому покровителю:

— За-сту-пись за на-а-ас!

После обеда в Волчиндол явились жандармы, но капеллан с будапештским уполномоченным еще утром сели в поезд на блатницкой станции. В Сливнице они разделились: к вечеру экспресс уносил уполномоченного в направлении на Эстергом, капеллан же перешел границу где-то за Западным Городом и теперь приближался к Вене. Поздненько побеспокоил жандармов Шимон Панчуха — ему бы часика на четыре раньше сбегать за ними…

Кроме посещения жандармов, произошло еще кое-что: волчиндольское кредитное товарищество приняло вклады от дюжины зеленомищан, заприходовав около пятнадцати тысяч наличными денежками. Восайноровские пугала подвели!.. Зато молитва капеллана, в равной мере адресованная и богу и зеленомищанам, тотчас возымела действие и, едва произнесенная, уже принесла неотложную помощь в самую критическую минуту! Томаш Сливницкий считал банкноты, распространявшие приятный запах денег. Он считал их со страстью, как игрок, сорвавший банк. Он знал, что через полчаса его поведут в Сливницу под охраной штыков, и все же сиял от радости, которая все время не сходила с его лица. Прежде всего он прогнал всех мужиков, сбежавшихся в волчиндольскую винодельню. Потом вручил деньги Паволу Апоштолу со строгим наказом:

— Бери Урбана Габджу и с утра отправляйтесь в Сливницу: накупите продовольствия, сколько потребуется Волчиндолу на самые трудные зимние недели. Не забудьте, что подходит рождество. Взвешивайте и меряйте так, чтобы накормить все голодные рты!

Сливницкий встал. Попрощался со всеми за руку и кинул взгляд на жандармов.

— Можно трогаться!

Он вышел из винодельни молодой походкой. И хотя по бокам его следовали два жандарма, выглядел он веселым и счастливым. Возле часовни святого Урбана окликнул женщин, что стояли там, комкая в руках уголки передников:

— Идите по домам, завтра прибудет продовольствие! А жене передайте, пусть ждет меня к ужину…

На мосту через Паршивую речку тучей столпились мужики: зеленомисские вкладчики всполошили всю Зеленую Мису. Среди них болтался и Оливер Эйгледьефка. Жандармы сняли с плеч винтовки, но старый Сливницкий не утратил хладнокровия. Он похлопал Оливера по плечу и, обернувшись к жандармам, сказал:

— Вот этого возьмите, остальные разойдутся.

Так и сделали. Вчетвером веселее стало идти. Жандармы отвинтили штыки.

После часовой беседы глава округа пожал руку «главе» Волчиндола, и старший по должности сказал младшему:

— Подлец этот Шимон Панчуха, какого я еще не видывал!

— Совершенно справедливо, вельможный пан.

— Удивляюсь я настоятелю.

— Я тоже, вельможный пан.

— Izé…[34] Быть может, мне удастся из средств округа выделить вашему кредитному товариществу для покрытия задолженности по школе… скажем, тысячу крон…

— Покорно благодарю, вельможный пан!

«Magyar Királyi Kisgazdaalap» в Будапеште, при всем своем желании помочь утопающим волчиндольцам, немного опоздал. И не потому, что учреждение это было нерасторопно — нет: опоздание нужно, без сомнения, отнести за счет того, что от Будапешта до Сливницы не близкий путь. По дороге три раза надо пересекать Дунай — в то время как сливницкое земельное управление, бог весть под влиянием чего, но скорее всего под воздействием старого рислинга из Болебрухова подвала, уже за три дня до назначенных торгов, по настоянию министра земледелия, прислало необходимые для сего случая выписки из волчиндольской кадастровой книги! Тогда даже в затуманенном винными парами мозгу сливницкого судьи мелькнула мысль, что волчиндольскую шкуру туже не натянешь, тем более что оно вовсе и не нужно: сегодня пятница, а торги назначались на