Красное вино - Франтишек Гечко

им. Возле часовни святого Урбана образовался круг: постояли, поболтали о погоде. Теснота была такая, что старому пророку пришлось попятиться, и он поднялся на ступеньки, ведущие к часовне. Апоштол с Бабинским, дородные и могучие, стояли при нем, как причетники при священнике.

Сливницкий поманил кого-то рукой. Из толпы тотчас вышел молодой гоштачанин. Старик показал ему свою правую ладонь, покрытую засохшей кровью, подержал эту ладонь перед глазами буяна и легонько шлепнул его по губам. Потом той же самой рукой вынул из кармана медный клин и, отыскивая глазами Кукию, стал подбрасывать его раненой рукой. Кукия подошел, взял клин.

— Помните, ребята, не так надо бороться, — сказал Сливницкий.

Толпа стала расходиться.

«Magyar Királyi Kisgazdaalap» не только пообещал, но и действительно предоставил долгосрочную ссуду, и потому торги, отложенные на 15 февраля, не состоялись. Волчиндол постепенно оправился после пережитого страха и унижения и теперь уже только с нетерпением ждал, когда зима повернется к весне.

И в первый же весенний день, когда зеленомисский люд вместе с волчиндольским, изможденным, но уже поднявшимся на ноги, собрался в костеле, — пришла расплата. Храм трижды поколебался до основания, статуи святых подпрыгнули на своих подставках, и кресты откачнулись и снова шлепнулись об стену. Тогда же оборвалась средняя из боковых люстр и засыпало осколками стекла и пылью трех молящихся: Шимона Панчуху, Сильвестра Болебруха и Жадного Вола.

Кроме этих трех, никто не пострадал — ни овечки, ни настоятель у алтаря, ни пьяный органист за органом. В народе стали поговаривать — и совершенно справедливо, — что все их грехи, взятые вместе, как бы ни были они тяжки, все равно не могут так разгневать господа бога, как неправые дела тех троих, отмеченных ранами на голове.

Землетрясение, случившееся на плоской сливницкой равнине в первое весеннее воскресенье, было одним из тех, что хоть и пугают насмерть людей, — особенно если оно повторяется тремя довольно длительными толчками, — но материальный ущерб обычно приносят небольшой. Старые люди даже ясно помнили — и лучше всех бабушка Габджей, — что в их молодые годы землетрясения происходили чаще и с более неприятными последствиями. Кое-где заваливались стены, даже рушились целые дома — как, бывало, в Святом Копчеке, — засыпало и калечило людей. Габджова бабушка говорила, что до сих пор слышит и никак не может забыть, как страшно и жалобно ревела в такую пору скотина и выли собаки.

Такого, однако, еще не бывало, — и разговоры об этом были характерны для положения дел в обеих деревнях, — чтобы землетрясение застигло верующих в храме, да к тому же еще во время святой мессы. И надо же, чтоб большая люстра, увешанная сверкающими стеклышками, как виноградная кисть — ягодами, оторвалась и свалилась на грешную голову Шимона Панчухи, слегка зацепив при этом левое плечо гордого Болебруха и правое — алчного Жадного Вола! Крайние-то мерзавцы, хоть и испугались и побелели, как известка, — все-таки просто встряхнулись и пошли себе. А вот бесчувственного, окровавленного Панчуху пришлось вытаскивать из-под скамей. Его понесли в ризницу, но в это время в костеле разразилась настоящая паника. В боковых и задних дверях, у входа в ризницу столпились люди обоего пола и всех возрастов, жутко причитая и крича. Панчуху пришлось опустить на пол, прямо перед алтарем.

Органист, с каплей под носом, насквозь пропитавшийся красным португалом, слепой и одурманенный собственным искусством и страстью, заметил только одно: что в органе кончается воздух и клавиши перестают слушаться. По привычке он зарычал на своего помощника у мехов, кивнув в его сторону старой взлохмаченной башкой:

— Мишо, олух, раздувай мехи!

Настоятель обернулся от алтаря, посмотрел на Панчуху, на толкавшихся у выходов людей, на детей, в испуге метавшихся по костелу, — и в глазах его появилось выражение отеческой жалости. Воздев руки к небу, словно изгоняя сатану и прочих злых духов, бродящих по свету, он торжественно воскликнул полным, звучным голосом:

— Во имя отца и сына и святого духа! Успокойтесь, успокойтесь!

А «олух» Мишо налег на педаль сапогом из свиной кожи, и обвисшее чрево божьего инструмента начало вздуваться. Органист же прекрасным голосом средневекового певчего, под аккомпанемент органа, продолжал славить господа.

Люди, спасавшиеся от беды и в давке прокладывавшие себе путь между скамьями к дверям, застывают на месте. Дыхание у них перехватывает, и крики умолкают. Мало-помалу они поворачиваются к алтарю и видят: их дородный пастырь невозмутимо продолжает богослужение; и они смущенно возвращаются на свои места и даже начинают подтягивать органисту. Когда распелись уже все, почти забыв о своих страхах, мужчины вынесли Панчуху через ризницу на свежий воздух, где он и пришел в себя. А настоятель меж тем снова повернулся к молящимся и благодарным голосом, приличествующим верному служителю божию, возгласил: «Credo in unum Deum!»[35]

Органист, склоненный над клавиатурой, будто ястреб, подстерегающий жертву, пустил свои гибкие, хотя и изуродованные подагрой пальцы по клавишам и воспарил в горния:

Род людской переплывает

реку жизни в той ладье…

Народ выходил из костела почти успокоенный. В глазах людей можно прочесть, что они только что геройски перенесли смертельную опасность. Совесть волчиндольцев, гоштачан и местечан убедилась воочию: не без причины всколыхнулась земля под ногами. Эти люди верят. И, переступив порог своего дома, тотчас укладывают свою веру за толстенные потолочные балки в задних или передних горницах — туда, где хранятся календари святого Войтеха; им нужно доказать самим себе, что землетрясение постигло их на сей раз уже не в отместку за капеллана (на что же тогда был бы пожар в Местечке и наводнение в Гоштаках!), а за вопиющие к небу паскудства в Волчиндоле! Эти люди верят: если волчиндольский карлик, именуемый Шимоном Панчухой, не перестанет противиться воле божией и местным старинным обычаям (вина Большого Сильвестра и Жадного Вола, как оказалось в костеле, не совсем ясна), то Иисус Христос вытащит из пекла огненную метлу и, по милости двух-трех негодяев, выметет все окрестности! Вот во что верит народ! И будет верить до тех пор, пока зеленомисская жирная земля не подсохнет так, что можно будет взрезать ее плугом. До тех пор, пока после зимней спячки не оживет лиловатая щебнистая почва Волчиндола, протканная сизыми прожилками глея. Придут тогда виноградари, возьмутся переворачивать ее широкими железными лопастями мотыг. Тогда уже эта опасная вера покроется защитным слоем пыли и пота. Пыль поднимется над растревоженной землей, а с напряженных человеческих тел польется пот. В седло вскочит госпожа, имя которой Страда, и пойдет скакать по плоской Сливницкой равнине с весны до поздней осени, с востока на