Красное вино - Франтишек Гечко

Наверное, потому еще, что ей неведома жалость, переполняющая сердце женщин, которые сами носили детей, Серафина подняла гвалт, какого никогда, ни до этого случая, ни после него, не слыхали в Волчиндоле. В сознании своих собственнических прав на негодное животное, которое вздумало сделаться матерью нового человека, Серафина, вся в пене от злобы, замахнулась было, чтоб ударить преступницу в то место, где пустила ростки новая жизнь. Но Рафаэль одним прыжком очутился рядом и успел схватить свою любимую в объятия; и тогда на глазах всего Волчиндола он почтительно и торжественно отвел подругу, приникшую к его плечу, в справедливый дом Павола Апоштола.

Потом, в разгар весны, сам зеленомисский настоятель прочел оглашение о предстоящем бракосочетании Рафаэля Мордиа с Зузаной Дубаковой, а в начале лета супруги Панчухи получили вызов в окружной суд, и в конце лета — когда в Волчиндоле радости хоть отбавляй, потому что природа из всех сил постаралась хоть наполовину загладить два предшествующие голодные года, — в Сливнице вынесли приговор, согласно которому Шимон Панчуха с женой обязывались под страхом наложения ареста на имущество выплатить своим бывшим работникам, которых они взяли обманным путем, под видом усыновления, жалованье за шесть лет, что, по подсчетам присяжного эксперта, составляло 4500 крон, прописью — четыре тысячи пятьсот крон, и произвести эту выплату не позднее, чем в течение месяца. В конце сентября судебная инстанция в Западном Городе утвердила сливницкий приговор, и Шимон Панчуха впервые в жизни развязал мошну.

Обрадованный Волчиндол продал молодой чете пустырь на Конских Седлах, где теперь встанет дом номер тридцать четыре.

Подошло время сбора урожая, и вскоре весь Волчиндол пропитался терпким ароматом виноградного сока. Это — праздничная пора, вроде той, что приходит в Зеленую Мису, когда там бормочут молотилки, а в воздухе стоят прозрачные облака хлебной пыли.

А чтобы хоть несколько искупить ненависть, раздувающую печень Панчухи и спесь Большого Сильвестра, от которой он еще больше вытянулся в длину, — настежь распахиваются двери крытых уже черепицею домов Рафаэля Локши и Иноцента Грчи, домов, где так много подросших детей и две пары женских рук, работящих и верных, обнимают вернувшихся из-за океана мужей. Шесть лет сердца этих двух женщин замирали в тоске, их души в несчетные ночи голубками перелетали океан, их тела бесплодно исходили кровью на одиноком ложе. При таких встречах плачут от радости — как же иначе пережить минуту, когда муж, уже с американскими черточками в лице, стоит посреди комнаты, обхваченный руками жены, увешанный детьми, как куст португала гроздьями, тяжелыми и сладкими? Волчиндол понимает, что это за минуты! Все сбегаются на узенькие чистые дворики, все открывают рты и глаза, и громко радуются, и перекликаются весело, и руки подают, и столько же раз повторяется возглас «доброго здоровья!», сколько есть в Волчиндоле взрослых, обладающих даром радоваться радости своих ближних. Но внутрь, в дом, никто не войдет, а если вернувшиеся из-за океана и позовут кого — тех оттащат люди прямо от порога, потому что есть такой закон на лиловатой каменистой земле, прослоенной жилками глея: строгий закон уединения вновь соединившейся семьи. Там, где в доме большая радость, где стряпают лучшую еду и стелют супружескую постель, чтобы приняла она в себя чудесное тепло любви, — там грешен каждый, кто войдет, и закон уединения запрещает это. Ведь времени хватит, успеет зайти и завтра, а еще лучше — послезавтра, когда уже будут вынуты гостинцы из американского чемодана, когда вернувшиеся мужья, одетые в комбинезоны металлистов, закурят американские трубочки, от которых поднимается сладковатый дымок.

Вот тогда и приходят. Не спрашивают, сколько долларов прибыло в семейную кассу, — да их, наверное, не так уж и много, за океаном уже нелегко стало найти работу, и билеты на пароход стоили дорого. Жесткие руки — это лопаты, которыми кидали в топки уже раскаленный уголь. Но что больше всего утешает вернувшихся — это то, что дома оказалось все-все в порядке, что деньжонки, посылаемые сюда, несмотря на бурчание в желудке и густые дебри непреодолимых соблазнов, не пропали даром: их следы найдешь в румяных лицах детей, в хорошо обработанных виноградничках, в коровушках, жующих свою жвачку в сарае, в новых крышах, кровавящихся сливницкой черепицей…

А когда в доме набьется полно людей, любопытных донельзя, хозяева, одетые в американские комбинезоны, с лицами, вытесанными уже на американский лад, угловато и резко, проворчат философски: «Нет, я больше из Волчиндола никуда!» А жены, их измученные заботами жены, помолодевшие за эти дни на несколько лет, комкают уголок передника, не зная, куда девать руки, и упорно смотрят в землю, и лица этих женщин, улыбающиеся, раскрасневшиеся, кажутся сегодня чужими в Волчиндоле. Такого счастья не купишь!..

Позже, когда уже весь Волчиндол освоится с тем счастьем, что вошло в два домика, когда густые сумерки протянутся между сливовыми деревьями, чьи ветви ломятся под бременем спелых до голубизны плодов, — тогда в дверь робко постучит последняя гостья. Мужчины в американских комбинезонах, сидящие у туго прикрученных прессов, прислушиваясь к текучему говору капающего сока, сначала вздрогнут, но тут же вскочат на ноги, обратив к гостье улыбки, и протянут ей лопаты-руки. Долго будут молчать они, а если и заговорят, то лишь для того, чтоб не так давила тишина. И если в подвале останется кто-нибудь еще, кроме хозяина да поздней гостьи, — тот исчезнет как тень. Но от этого только труднее станет оставшимся. Ведь все уже сказано, что можно было сказать — о море и пароходе, о заводе и работе, о питании, о богатых и бедных. Но о главном, о том, за чем пришла поздняя гостья, она спросит, уже прощаясь на дворике:

— А… что я хочу сказать… моего-то… не видел?

Человек в комбинезоне видел ее мужа, знает, что он за гусь, знает столько о нем, что начни только рассказывать — и весь Волчиндол слушал бы до утра; но он ответит так, как решил еще на пароходе: в Волчиндоле это решение только окрепло. И он твердо скажет женщине:

— Не видел! Сперва-то вместе были, а потом он перешел на другую работу, и больше я о нем не слышал.

Женщина торопливо уйдет. Уйдет сгорбившись, кутаясь в платок, неверным шагом. Так уходят от людей счастливых люди, знающие, что их обманывают, только бы не бередить открытой раны…

А человек в комбинезоне, вернувшись в подвал с темного дворика, затянет пресс так, что он