Красное вино - Франтишек Гечко

ЗВЕЗДА С ОГНЕННЫМ ХВОСТОМ

Леопольд Восайнор, волчиндольский учитель, забросил занятия с детьми, стал глух и слеп, просто ошалел, как тетерев в пору токования. Ничто не существует для него — одна Анча Сливницкая! А она совсем не виновата, если всемогущая молодость выточила ее такой, что она ничем не уступала той, которая когда-то, как говорят, вняла наущению змия и сорвала яблоко с древа познания. Глубокими весенними ночами, по горло затопленными ароматами цветущих растений, змий в образе Восайнора, похотливый и лживый, уже трижды выманивал ее из каморки в доме Томаша Сливницкого. Он мог это делать только тогда, когда волчиндольцы, опьяненные работой, тяжело ворочаются в постелях, погруженные в сон без сновидений, когда уши их залеплены воском отдыха. Любовь Анчи и похотливость Леопольда даже впотьмах нашли себе гнездышко — на общинной вырубке над Волчьими Кутами, там, где смешиваются густые запахи дикой розы, тимьяна и лугового шалфея…

Три ночи — три свидания. При первом — видела себя в сказочном дворце, что стоит на вершине хрустальной горы. При втором мечтала о собственных детях, что будут бегать во дворе волчиндольской школы — ах, как много их и как они красивы! А в третий раз была просто межа над Волчьими Кутами, голая земля… Кривая, взметнувшаяся к звездам, в стремительно скользящем полете пала в кротовью нору… В тот час, когда третья ночь теряла власть над миром, сыпнул милый мелким песком в глаза своей подруги. Еще склоняясь над ней, он хлестнул ее вопросом: «Как могла ты, глупая, даже подумать, что я на тебе женюсь?» В такие минуты слезы милой только раздражают. И тогда не бросайся в отчаянии на шею милому — не поможет. Все, все на свете обмануло тебя. Только синеватые следы пинков остаются на теле, три ночи отдававшем себя без всяких условий. К чему еще помнить правила приличия, если уже все, все отдано, проиграно, поломано? Остается только плач, переходящий в горячку с бредом! Вот что живет теперь в каморке у Томаша Сливницкого.

— И что могло случиться с девкой? Не дай бог, воспаление легких!..

Все это несчастье Леопольд Восайнор, волчиндольский педагог, уравновешивает с обыкновенным чувством пресыщения, смоченным болебруховским старым рислингом, на весах скабрезной песенки:

Nagyságos kisasszony felmászott a fára!..

Но не у всех молодых влюбленных в Волчиндоле кончается дело так, как кончилась любовь ученого Восайнора и Анчи Сливницкой. Рафаэль Мордиа и Зузана Дубакова создали нечто прочное и такое прекрасное, что трогает до слез. Тянется это вот уже двенадцать лет, с тех самых пор, как некий прасол, назначенный им в опекуны общиной Святого Копчека, сбыл сирот с рук, отдав их бездетным Панчухам. Волчиндольские сквалыги отблагодарили опекуна бочонком вина, произнесли на ветер какие-то обещания — и сироты, еще не выросшие из школьного возраста, получили новое жилье: Рафаэль в хлеву на дощатых полатях, сколоченных над закутом для телят, а Зузана — на черной кухне, где варят пойло для свиней, а в пору страды на виноградниках — и для поденщиков. Рафаэль выгадал: зимой ему было тепло под крышей хлева, а летом он вылезал по ночам на сеновал и спал на сене. Зато девочка плакала: она до смерти боялась спать одна, а зимой, когда на дворе трещал мороз, еще и мерзла. Перинка у нее была — как совесть у Панчухи: жиденькая. Счастье, что она догадалась откидывать с вечера щеколду на двери со стороны хлева; убедившись, что опекуны заснули, она забирала перину, прокрадывалась в хлев и устраивалась где-нибудь возле коров. Она была еще несмышленышем и казалась даже чуть придурковатой, — а вот ведь умела уже чувством понять, где больше ласки…

Плохо было в первую зиму, пока дети, отощавшие — кожа да кости, — не окрепли. А детские косточки крепнут и обрастают мышцами только от сытой еды и работы. И то и другое с избытком водилось у Панчухов. На масленой неделе случилась беда. Девочка брала воду в колодце — поскользнулась и вывихнула ногу. Кое-как еще доковыляла до кухни, громким криком призвала Рафаэля. Сначала он поплакал вместе с ней, а когда это не помогло — попробовал растолкать хозяина с хозяйкой, но они валялись пьяные. Наконец Рафаэль притащил старого Негреши, который, к счастью, был до того пьян, что не очень-то обращал внимание на вопли девочки, и это было к лучшему: ступня стала на свое место. Когда сторож удалился, мальчик взял девочку на закорки и, хотя она сопротивлялась, втащил ее в свое логово над телячьим закутом. На улице свирепствовал мороз, и, по всей вероятности, только тому, что она неделю пролежала в тепле, обязана Зузана жизнью и великолепным здоровьем.

Будущее счастье сирот закладывалось именно в те недели. Особенно если принять во внимание, что наступила масленица и вся волчиндольская трезвость отбыла в недельный отпуск. Сироты угрелись на теплых полатях, и, когда девочка уже в состоянии была свободно двигать ступней, произошло то, чего обычно взрослые не ожидают от девяти — двенадцатилетних ребятишек: они вдруг поцеловались! А так как в течение двенадцати лет они были предоставлены исключительно самим себе, то вдвоем им было легче сносить бесчеловечные побои и каторжный труд; они вместе росли, наливались силой и твердостью духа, и жизнь вытесала из них куда более достойных людей, чем это требуется от детей бедняков.

Как только они перевалили через пятнадцатый и семнадцатый год — стало легче. Бить их перестали, работа уже не вредила здоровью, и все, что было в них нежного, честного и большого, собралось воедино, завязалось золотым шнурочком, и не было такой силы на свете, чтоб разметать эти сокровища… А годы летели, и сироты действовали осторожно, с оглядкой. В Панчуховом доме пока не произошло чуда, а любовь бедных и униженных не знает в Волчиндоле другого пути. Ей знакомы лишь хлев да черная кухня. Позднее, когда Рафаэль прошел призывную комиссию и перестал стыдиться своей хромоты, он убедил Зузану, что никакого договора между ними и Панчухой не существует, и было бы просто грешно им, уже взрослым людям, ждать, пока их мучители исполнят обещание, которое они повторяют время от времени в пьяном виде. В тот миг, когда сироты полностью осознали эту истину, они свернули с булыжной мостовой своей рабской жизни на тропинку личной свободы. Обнялись, веселые и счастливые тем, что нашли друг