Красное вино - Франтишек Гечко

все окрестные заинтересовались волчиндольским вином. А так как старый Томаш пользуется всеобщим доверием, то с ним и заключают договоры на круглогодичные поставки вина. Этого оказалось достаточным, чтобы Большой Сильвестр отвернулся от Панчухи и обуздал свою спесь. Он решил вдруг купить восемьдесят паев виноградарского кооператива, чтоб и его вино, не находящее сбыта, потоком полилось в подвал под кооперативным домом возле святого Урбана.

Случилось это в то самое время, когда сливницкий окружной начальник посетил Волчиндол в своем парадном экипаже; он вызвал Большого Сильвестра в кооперативный подвал, где уже собралась вся головка Волчиндола, потому что обсуждался вопрос о передаче общинной школы в ведение государства. Окружной начальник захватил с собой португала да зеленого рислинга, оставив взамен для «Farkasvölgyi és zöldföldi hitelszövetkezet» чек на сумму 4000 крон плюс 1000 крон, а это означало, что товарищество целиком и полностью очищалось от греха задолженности за постройку школы: одновременно в Волчиндол была прислана овальная жестяная дощечка с государственным гербом и надписью по окружности: «Magyar királyi állami elemi népiskola»[37]. Штефан Негреши тщательно приколотил ее на то место между большими окнами, где еще светлели следы букв, отбитых топором: «Общинная школа». К тому времени стало известно, что Леопольд Восайнор не вернется больше в Волчиндол, хотя за два месяца, проведенные в сливницкой больнице, он на диво быстро оправился от четырнадцати глубоких ран; он собирается продолжать свои гнусности в другом уголке страны, достаточно просторной, по которой течет столько молочных и медовых рек.

Вместо него в Волчиндол прибыл новый учитель, — правда, рябой и хромой, зато трезвый, уже средних лет человек; с ним приехала старушка мать — маленькая, подвижная, настоящий воробушек, милая и разговорчивая. Учитель и его мать сразу понравились волчиндольцам; только какой прок в том, что мамаши таскают ему под передниками всякие гостинцы: не понимают приезжие ни слова из местной речи! Они откуда-то с юга и в жизни не слыхали языка, на котором изъясняются волчиндольцы. Правда, они умеют с грехом пополам говорить на каком-то близком, твердом языке, в котором так и грохают согласные «г» и «р», но этот язык безнадежно отдавал далекой Иллирией[38]. Однако прошло время от святой Екатерины до масленицы — и учитель и старушка уже сносно объяснялись. Оба они приятные, приветливые люди, после уроков зазывают ребятишек к себе на квартиру и болтают с ними — поначалу-то с трудом, через пень-колоду, отрывочно, и разговор этот похож скорее на то, как трещат сухие прутья виноградных лоз, когда их ломают, чтоб подбросить в печь. Но треск этот заставил старушку сделать вывод, что сыну ее, хорошему и честному человеку, придется одолеть еще и эту науку, чтобы закрепиться в Волчиндоле.

А так как у матери нового учителя, Коломана Мокуша, лежит в сундучке пожелтевший диплом акушерки, то не пришлось бежать в Зеленую Мису, когда подошел час Анчи Сливницкой. Старушка сидит возле роженицы, сухой рукой гладит ее потный лоб, поправляет пышные волосы, ласково приговаривает:

— Главичка мала, не бояй, ин все добро буде, цурка люба, ой добро… Бог сама буде помогати… «Mi atyánk, ki vagy a mennyekben!..»[39]

И верно — видно, сам бог тут помогал, потому что, едва раздался плач новорожденной девочки, как Анча, спустившаяся на последнюю ступень человеческих мук и несчастья, тотчас улыбнулась… и спокойно уснула — впервые после долгих месяцев тяжкой бессонницы.

В эти дни в танцевальном зале у Жадного Вола звучит музыка: масленица на дворе! Габджова Иозефка вертится в паре со Сливницким Палушем. До того как он с братом порезал Восайнора, Иозефка не очень-то его и примечала. Но в тот день, когда он вернулся из сливницкой тюрьмы и стал пялить на нее глаза с хоров зеленомисского костела, Иозефка в течение мессы раз пять метнула в него молнии своих взглядов. Теперь они пляшут среди вспотевших пар, и каждому становится ясно: эту парочку уже не разъединить. Габджа, седой и строгий, хотя на вид и невозмутимый, заерзал на своем месте за дальним столом, где потягивал ракию. Никак не сообразит: радоваться ему или браниться. Однако пока шумела масленица, на крепком виноградном спирте взошло мудрое решение у старика. Он высказал его после молитвы в общей кухне, когда семья уже сидела за столом, собираясь обедать. Пронзив дочь взглядом, старый Габджа сказал:

— В Волчиндол не отпущу. Хватит того, что там этот… паршивец наш живет. Кто хочет, пусть перебирается сюда! Тогда отпишу за тобой земли четвертку…

Дочь молчит; никогда она не была такой пунцовой. Еда не лезет ей в горло. Да никто ее и не неволит. Вот и всё — в тот день ничего больше не случилось в доме Михала Габджи: нет здесь места ничему «другому».

И в доме Томаша Сливницкого тоже долго ничего не происходит, только старая печаль начинает понемногу бледнеть.

Уже после того как старенькая акушерка снарядила Анчу на обряд крещения и та, с ребенком в одной руке и с горящей свечой в другой, обошла вместе со старушкой алтарь зеленомисского костела, в ту пору, когда волчиндольская лоза заполнила глубокий провал посреди плоской равнины кадильным дымом своего цветения, — тогда Габджова бабушка встретилась с матерью учителя. Едва эти две старухи очутились в кухне Сливницкого, как все молодые члены семьи убрались в соседние комнаты.

Бабушка Габджей моргает глазами — любопытно ей, что будет. Она не любит долгие речи.

— Слушай, Томаш, что я хочу сказать… Барбора… Все мы люди: для вашего Палуша готовим нижнюю горницу.

Старый Томаш безмолвно наливает красный португал из граненого графина в стаканчики. Кажется, это длится целый век, к тому же у него дрожит рука. Наконец он отвечает:

— И у меня в доме есть нижняя горница!

Бабушка морщится, режет напрямик:

— У тебя есть и кого в ней поселить! Скажи лучше, что дашь за сыном?

— Пейте! — потчует хозяин, и сам опрокидывает стакан.

Старушки отпивают по глотку, ставят стаканы на стол.

Томаш неприметно ежится, словно карабкаясь из болота, засосавшего его по плечи. Вонзает взгляд в жену и долго не отводит от нее глаз. Будто ищет что-то на лице старой Барборы; оно осунулось за последний год, покрылось морщинами. Прочитав, что говорят эти морщины, Сливницкий опускает глаза, но они не хотят прятаться. Им нужно искать помощи на худеньком лице учителевой старушки. Оно сияет чистой добротой, и это подбадривает Томаша. Подняв голову, он берет стакан с вином и цедит сквозь зубы ответ Габджовой бабушке:

— Запишу за ним четвертку!

Все четверо поднялись, выпили за удачу нового дела. И тут в сердце