что не выпускают. Сел на самолет, улетел куда-нибудь, мир большой, места полно. А они воюют, калечатся, умирают даже. И я спрашивать стал, у меня иврит уже хороший был. И они меня не поняли. Вообще не поняли. Как уехать? Зачем уехать? А кто будет воевать, защищать? Я тогда что-то очень важное понял, если бы не понял, я бы, наверно, тоже уехал, как многие. Из нашей алии многие уехали, в Европу, в Америку. Разочаровались. А я понял и остался. Я тебе объясню сейчас. Вот люди приезжают в Израиль – и хотят в Израиль, вполне могли в Вене в Америку свернуть, не свернули же. И вот они приезжают и думают, что будут жить как раньше, только лучше. Все как раньше, только язык другой, климат другой и вокруг одни евреи. И они будут жить как раньше, начнут работать, вступят в профсоюз, а государство их обустроит, даст им квартиру, путевку, институт, объяснит, что правильно, что неправильно, как надо, как не надо. И все это быстро и хорошо, потому что это же наше, еврейское государство, здесь все должно быть лучше, чем там. И вот такие люди, им здесь труднее всего. Нет, социализма здесь тоже хватает, но, как бы тебе это объяснить… Здесь нет кого-то, здесь мы сами. Хорошее сами, и плохое тоже сами. Никто нам ничего не должен, потому что нет никого, только мы. Это не пустые слова, не пафос, это условие выживания. Людям очень трудно это принять, что государство – это они сами и есть. Люди привыкли, что государство – это такая высшая сила, где-то там, наверху. Главное – чтобы это была хорошая, правильная сила. И пусть она все решает, и во всем виновата тоже она. А тут этого нет. И людям очень трудно это принять. Они не привыкли, что должны все сами.
– Но если кто-то и там привык?
– Таким легче, да. Но есть еще одна штука. Когда очень много «мы», остается очень мало места для «я». Дистанция между людьми очень маленькая. Вот мы только приехали, и брат мой двоюродный пошел в школу, а он такой компанейский парень, общительный, у него тут же друзья появились. И вот они к нам приходят, к нему, и могут запросто холодильник открыть, взять там яблоко или еще что по мелочи. И мама моя поначалу очень возмущалась: ужас, бесцеремонность, отсутствие культуры. Но ведь это те же «мы», только с другой стороны. Этот как коробка конфет, бывают такие, с разными вкусами. Ты не можешь ее открыть в магазине, выбрать только те, что тебе по вкусу, а остальные отложить. Нет, ты покупаешь все сразу, нравится, не нравится, все сразу. И это очень непросто, приходится наизнанку себя выворачивать, приучать себя по-другому видеть. Может быть, для тех, кто приезжает из других стран, это не так, но для тех, кто из Союза, – им с этим очень трудно. Надо переделывать себя, и это больно, и не все хотят. Но тот, кто не хочет, – он, скорее всего, уедет, не сможет здесь жить. А тот, кто переделается, – он не сможет больше жить нигде на свете. Я много где побывал и кое-где даже жил, и есть очень красивые места и достойные люди, но – не мои. А мое – здесь. И если ты хочешь войти в эту жизнь, тебе нельзя сидеть дома, по крайней мере вначале.
– А если у меня не получится?
– Получится. Получается у всех, кто хочет. А у тебя есть для чего хотеть.
– Для чего?
– У тебя нет корней. Только так ты можешь их прорастить. Не зря же говорят – абсорбция. Пропустить сквозь себя эту жизнь.
– Меня это слово еще в аэропорту удивило, абсорбция. Израиль нас в себя впитывает, абсорбирует, разрастается, а люди? С нами что? Нас не остается?
– Не страна тебя впитает, а ты ее. Наоборот, понимаешь? Еще раз говорю, у тебя есть ради чего.
– Это ради тебя, что ли?
– Да, – серьезно сказал он. – Я просто находка для одинокой женщины за тридцать.
Марго подняла бровь, и он не удержался, захохотал, сгреб ее в охапку и потащил с балкона в комнату.
Рано утром он уехал на работу, и следом, с первым автобусом, она уехала в Иерусалим. Здоровалась с городом как со старым знакомым, гладила его длинноигольчатые раскидистые сосны, бродила по его переулкам, вдыхала его сухой, знойный цитрусовый запах, привычно ощущала жар его камней. Гуляла по старым кварталам, постояла у Стены Плача, вглядываясь, прислушиваясь, словно ожидая ответа, потом отправилась к мельнице Монтефиори, на смотровую площадку, откуда открывался весь город, церкви и минареты, Масличная гора и башня Давида. Постояла у ветряной мельницы, сто лет назад построенной чудаком-богачом, решившим, что в Иерусалиме для нее хватит ветров. Прошлась по коротким улочкам Ямин Моше, так буйно и ярко заросшим цветами, что казалось – именно цветы, не люди, и есть их главные обитатели. Спустилась вниз, в долину, к раскопкам, долго и внимательно их разглядывала. Раскопки ей не нравились, в них было что-то бесстыдное, они были похожи на операционный стол, словно кто-то город разрезал и теперь тщательно изучал его внутренности. Пройдя вдоль стен, она вернулась в старый город, нырнула в незаметный проход между лавок, поднялась на крышу, присела на корявый корень старого фикуса и сидела до темноты, наблюдая, как истончается, тает узкая желто-розовая полоска на горизонте и земля смыкается с небом. Вернувшись с последним автобусом, сказала взъерошенному нервному Борьке, стоявшему у окна с телефонной трубкой в руках:
– Я решила, Бобрик. Я согласна.
Перед свадьбой надо было встретиться с раввином, чтобы получить разрешение. Раввин смотрел на нее с сомнением, перебирал бумаги, качал головой. Он говорил по-русски, и Марго сказала ему:
– Послушайте, меня звали в Союзе Маргарита Бородина, у меня в паспорте было написано, что я русская, меня напечатали в центральном издательстве, по моей книге сняли фильм. Если бы я не была еврейкой, зачем бы я приехала сюда, в страну, где моя профессия бессмысленна, мои книги некому читать, а мой фильм никому не интересен?
Раввин продолжал качать головой, и Марго, зная, как важно и для Борьки, и для его родителей получить это идиотское разрешение, вспомнила:
– Я знаю песню на идиш, которую мне пела мать. Хотите, спою?
– Спойте, – неожиданно сказал раввин, и Марго запела:
– Шлоф майн фейгеле, маз цу дайн ейгеле…
Допела до конца и сказала ему, сдерживая слезы:
– Все. Больше у меня ничего нет.
Он
