другими, и чудовищное смертоносное уродство, именуемое Россией, навсегда уйдёт в небытие.
Ушац чувствовал свою богоизбранность. Он был сотворён из неземных материй. Его разум вмещал все учения, созданные когда-либо человечеством, в том числе исчезнувшие, и те, которым суждено появиться. Ему было позволено управлять временами и царствами. Царства и времена исчезали, а он оставался. Он был бессмертный. Был сотворён вместе с мирозданием в первый день творения. Когда мироздание исчезнет, Вселенная свернётся в свиток, и Господь возьмёт обратно сотворённый им мир, Ушиц останется. Будет хранителем той жуткой пустоты, что откроется после скончания мира. Сейчас его воля толкает громадную секцию, которая погребёт навсегда Россию. Ему дано совершить то, в чём сплоховал честолюбец в треугольной шляпе. Шляпа уплыла по Березине и служила деревенским детям ловушкой для речных раков.
Недавний депутат, а ныне министр внутренних дел Рубинов, толстенький, румяный, с седенькой щетиной, напоминал клюквину в сахаре. Но проступавшая сквозь сахарную пудру краснота была не клюквенным соком, а кровью.
– Мы вернёмся в Россию и будем беспощадны! Не повторим ошибок наших благодушных предшественников. Они страшились таких слов, как «виселица», «расстрельная стенка», «плаха». Не знаю, как эти слова звучат на языке белоглазой чуди, но мы услышим много гласных звуков в воплях казнимых. Тех, кто исповедует «традиционные русские ценности», забыв, что плаха, петля и расстрельные рвы принадлежат к числу этих ценностей. Приглашаю всех, кто сейчас слушает меня, на казни нынешних правителей России. Казни начнутся на следующий день после нашего возвращения! – министр Рубинов воздел маленький крепкий кулачок и стиснул так, что зажатая в нем Россия омылась слезами и кровью. Гости, занимавшие места перед трибуной, возликовали. У Виктора Шендеровича приоткрылся рот и обнажились два отточенных зубика, розовые от выпитой крови. Сергей Пархоменко доставал набор пыточных инструментов. На Евгении Альбац появились галифе, и в руках заиграл маузер. У музыканта Андрея Макаревича вырос клюв, и в нём белела оторванная ручка ребенка. Гости ждали публичных казней и ссорились из-за билетов в первых рядах.
Ушац был исполин. Его творчество соизмерялось с творчеством Бога. Некогда Бог сотворил Россию и теперь избавлялся от своего творения. Безумный австриец украл у индусов золотую свастику, покрасил в чёрное, раскрутил в обратную сторону и пошёл войной на Россию. Русские старухи вынесли из сундуков домотканые полотенца со славянскими алыми свастиками, символами русского солнца. Чёрная и алая свастики сражались под Сталинградом, и красное русское солнце погасило немецкое, чёрное. Ушац знал, что красным русским солнцем является Пушкин. Ушац изуродовал Пушкина, заступника русских, и теперь губил беззащитную Россию.
Стальная секция вплотную подошла к саркофагу, оставался малый зазор. Все ждали стыковку. Ждали члены правительства. Ждали почётные гости. Ждал Ушац. Его плащ пламенел. Жёлтая шляпа сияла. Серебряные пряжки на туфлях сверкали. Приближался священный миг. Россия исчезала. Ушац ждал, что откроются небеса, протянется рука и передаст ему ключи от Царствия небесного. Он видел, как смыкается кровля саркофага, исчезает просвет. Смотрел на небо, вымаливая, чтобы раскрылись небесные врата. Просвет между секцией и кровлей исчез, кровля сомкнулась. Над Ушацем в пылающей синеве разверзлись небеса, хлынул ослепительный свет, протянулась рука. Но вместо ключей в ней был огненный меч. Рука полоснула мечом по Ушацу. Тот с воплем упал со сцены.
Его падения никто не замечал. Все ликовали. Писатели, музыканты, министры, инфузории, штаммы лихорадки Эбола, зловонье отхожих мест, трупные запахи, романы Дины Рубиной, варан из шевелюры Венедиктова, поджелудочная железа Евгении Альбац, деменция шахматиста Каспарова, птица цвета ультрамарин Андрея Макаревича, малярийный комар Ходорковского. Все обнимались, пускались в пляс, шли к гробам. Гробы открывались, из них вставали воскресшие герои. Поднимали жёлто-голубые флаги и шли на фронт под Андреевку, где начиналось сражение.
Ушац приходил в чувство, оглаживал ушибы. «Эстетика магического конструктивизма» была эстетикой воскрешения из мертвых. Со многими из воскресших героев Ушац накануне познакомился в пивной у Владимирской горки.
Глава сорок девятая
За рекой на белёсой дороге горели два танка. Зелёная пустошь, освещённая солнцем, сверкала. Посёлок Андреевка казался живым, населённым, мерцали оконные стекла.
– Клин, сажай людей на броню! Мать твою, на броню! Бери коробку! Вперёд! – ротный бил кулаком в далекую луговину, в поселок, куда укрылась недобитая колонна. Догонял ударом кулака, посылал погоню. Мимо окопа скользнул длинный, узкий, как змея, бэтээр. Броню облепили солдаты. Танк сотрясался рядом с окопом, от трясенья сыпались комочки земли. Из люка поднялся Гора в танковом шлеме. Его губы беззвучно шевелились. Он показывал вслед скользнувшему бэтээру, тыкал рукой в глубь танка, снова показывал на луговину, на горящие танки.
– Вперёд! – кричал ротный, гнал танк. – Добей их, сучар!
Ядринцев чувствовал, как легко оттолкнулись ноги от дна окопа. Он взлетел из-под сетки, метнулся к танку и упал из яркого света в тесный горячий сумрак.
«Клин клином! – повторял, плюхаясь на уступ рядом с рычагом, на котором лежала рука Груздя. – Клин, мать твою, клином!»
Танк ревел, мотался рывками, свирепо шёл. Ядринцев слышал ярость танка, скорость погони. Сжимал автомат. Луч солнца влетал сквозь люк, слепил и гас. Снова влетал, как выстрел.
«Атака!» В нём всё дрожало, радостно и зло голосило. «Атака!» Догнать, настичь. Жар удара. Мощь попаданий. Мой бой. Свет-тьма, свет-тьма. Не убьют. Вперёд, прямым попаданием!
Он чувствовал слиток танка. Был с экипажем. Был экипаж. Родные, родненькие. Мать вашу!
Танк, кренясь, спустился с горы. Сочно сверкнула вода. Гусеницы дробили мост. В люк брызнула зелень мокрой травы. Танк шёл луговиной. «Как хороши, как свежи были танки!» Мышцы упруго дрожали, ждали удара. Танк ревел, всхрапывал, взвывал. Звучала «музыка танковых сфер». Его окружали певцы, летали танцоры, развевались голубые шелка. «Опера танковых сфер». Это был его танк, «милый танк», из бересты и еловых шишек. «Спаси, сохрани! Атака!»
В прогал замелькали заборы, дома, нависшая над забором яблоня, полная плодов. Танк шёл улицей вслед за невидимым бэтээром, который настигал убегавшую колонну, атаковал укрепрайон. «Атака!»
Удар рубанул по танку, крутанул, развернул. Ядринцева шмякнуло о броню, бросило к другому борту. Каска слетела, лопнул ремень бронежилета. Удар ушёл в кости. Мотор заглох, но всё звенело. В ушах, в глазах, в костях. Сквозь звон слышалась стрельба. Рядом плавало, выпав из фокуса, лицо Груздя с открытым ртом и белыми глазами.
– Куда захерачило? – Гора навис круглой, в шлеме, головой. Сплюнул красной слюной. – Чего встал?
Груздь отряхнулся, запустил двигатель. Танк взревел. Его шатнуло. Он тяжко закружил, заворочался. Ядринцева мотало, било о бортовину.
– Хана, командир! Левую перебило! – двигатель заглох. Была слышна пальба. Частые мелкие стуки и рявкающие разрывы. – Надо уходить, командир! Сожгут
