бил сбоку. Солдат саданул кулаком, рука пошла вперед, как поршень. Гора устоял. Прыгнул, повис на солдате, не касаясь земли. Солдат кивком головы ударил. Железная кромка каски вошла в переносицу. Гора осел. Цеплял солдата за рубаху, а солдат сверху бил и бил кулаком, сшибал Гору наземь, месил ему лицо.
Ядринцев остолбенело, с крыльца смотрел на драку. Топтались, хрипели, ломали цветы. Он видел, как сползает на землю Гора, запрокидывает лицо, а солдат сверху бьёт, глушит, забивает насмерть. Ядринцев прыгнул с крыльца, подскочил к чавкающему клубку, сунул ствол под каску солдата, нажал крючок. Очередь рванула под каску. В каске открылась дыра, и вылетел красный шмоток. Голова солдата откинулась, он развёл руки, разжал кулаки, черпал пальцами воздух, словно грёб, желая уплыть. Упал, придавив Гору. Ядринцев отвалил солдата, помог Горе встать.
– Спасибо, Пришлый. – «Гора» плевался, подбирал автоматы. Кровь заливала ему глаза. Брови, пропитанные кровью, были красные, как у тетерева. Ядринцев смотрел на лежащего среди поломанных золотых шаров солдата. Его челюсть была разорвана очередью. Из пробитой каски лилась кровь. Ядринцев запоминал изуродованное очередью лицо, продырявленную выстрелом каску, чтобы позже ужасаться содеянному. Пережить своё первое убийство, за которым последуют другие, и на всех не хватит ужаса, а хватит злого спокойствия.
– Стой здесь, – Гора повесил на плечо два автомата, – Заберу пацанов, будем выбираться. Спасибо, Пришлый, – на его переносице горел порез, сочилась кровь. Он скользнул за забор, прихрамывая, перебежал улицу, нырнул в калитку рыжего дома.
Ядринцев прислонился к забору, опустил автомат. В поломанных золотых шарах лежал убитый солдат. На рукаве сине-жёлтый, с золотистым трезубцем, горел шеврон. Башня танка, вонзив в землю пушку, косо чернела на солнце. Далеко, на солнечной улице, дымился разбитый танк. Ядринцев почувствовал, как колыхнулся забор. Воздух потёк, как жидкое стекло. Рядом с чёрной башней появилась вторая, и обе стали фиолетовые, с жёлтыми и красными ободками.
«Клин клином! Атака! Бусинка моя ненаглядная!» – Ядринцев ухватился за изгородь, одолел слабость. Обморок отступил.
У него не осталось сил. Было несколько бессонных ночей. За день много толчков и ударов сотрясали его. Взрывы в деревянной беседке, когда он бился головой о скамейку. Удар, поразивший танк и содравший каску. Взрывная волна, оторвавшая башню, саданувшая по вискам. Шлепок горячего ветра, посланная умирающим танком пощёчина.
Воздух снова потёк, как расплавленное стекло. Башня стала фиолетовая, как цветок флоксы, вокруг заиграли желтые и красные ободки.
«Бусинка моя ненаглядная!»
Обморок отступил. Ему захотелось вернуться в дом, извлечь синюю бусинку из щели в полу и носить с собой, как носят иконку.
Он услышал рокот. Далеко, на солнечной улице, где дымились остатки танка, появилась тень. Медленная, затемняя солнечную улицу, ползла, поедая свет. Танк выползал на улицу. Рядом шли автоматчики, две цепочки по обе стороны танка. Танк объезжал подбитую, чадящую машину. Задержался, словно рассматривал мертвеца. Двинулся, поедая солнечную улицу. Ядринцев, увидев танк, возликовал. Это был русский танк. Ротный прислал подмогу. Но радостный проблеск померк. В танке всё было чужое, враждебное. Он поедал свет. Солнечная улица пропадала.
«Он Чужой! Он Чёрный! Он не отсюда». – Ядринцев чувствовал, как голову наполняет муть. Эту муть присылал танк. Он был оснащен системой, насылавшей муть, системой, поглощавшей свет. Танк был «чёрной дырой», в которой пропадал свет. Танк имел космическую природу, был из той части Вселенной, которая пожирает другую.
«Клин клином! Бусинка моя драгоценная!» – Ядринцев боролся с мутью.
Танк явился на землю, чтобы её пожрать. Её улицы, дома, заборы. Её воды, леса, города. Её бабочек, муравьев, стрекозку, севшую на стебель озёрной осоки.
«Бусинка моя ненаглядная!»
Танк явился, чтобы сожрать отца, Ирину, синюю бусинку, засевших в рыжем доме танкистов. Голова плавилась. Расцветала фиолетовая флокса. В золотых шарах лежал убитый солдат. Горел сине-жёлтый шеврон. Ядринцев боролся с обмороком. Он встал на пути у танка. У него был автомат. Из его зрачка, вдоль ствола, через мушку, проходит луч, по которому полетит бронебойный снаряд и сожжёт тьму. Ворвется в «чёрную дыру» и в ней совершит подрыв. Подрыв танка, подрыв «чёрной дыры». Ядринцев видел, как воздух начинает сочиться. Оторванная башня превращается в цветок флоксы, и вокруг начинают метаться красные ободки. Ядринцев ухватился за штакетину забора, старался одолеть обморок.
«Бусинка моя драгоценная!»
Танк надвинулся. Земля дрожала. От грохота сотрясался штакетник. Блестели зубцы гусениц. Крутились катки. Башня чернела в рубцах активной брони. Пушка ноздрёй нюхала воздух, вынюхивала Ядринцева. Косматые каски солдат продвигались за танком. Синяя гарь летела из кормы.
Ядринцев зубами чувствовал трясенье земли. Его отделяли от пушки штакетины изгороди. Косматые каски потянулись к рыжему дому. Нашли калитку. Стали просачиваться. Из дома ударила очередь, чуть слышная сквозь танковый рокот. Солдаты отпрянули, двое упали, их волоком оттащили за танк. Из дома стреляли. Ядринцев видел разбитое окно, лепестки огня. Солдаты укрылись за танком. Танк медленно поворачивал башню, вёл пушку к рыжему дому. Дуло приблизилось, уставилось в упор. Ядринцев чувствовал созревание выстрела. Выстрел созревал, как чудовищный плод. Снаряд улёгся в толщу ствола. В прицеле, в тончайшей сетке, трепетал рыжий дом. В разбитом окне дрожали лепестки огня. Ядринцев чувствовал иссякание времени. В доме были танкисты, были родные, были те, кто сейчас исчезнет, был он сам. Он не пускал снаряд, затмевал прицел, отталкивал сидящего под броней наводчика. Он воздел автомат и ударил по триплексам, по стыку башни и корпуса, по нацеленной пушке, надеясь её сместить. Он доставал своей очередью стрелка, отворачивал пушку, удержал в ней снаряд. Автомат иссяк, бессильно повис в кулаках. Ахнула пушка. Грохот вырвал Ядринцева с корнем. Рыжий дом стал шаром огня, черным колючим взрывом. Улетел огромным облаком пепла, из которого сыпались горящие головни, падали, горели на земле. Там, где стоял рыжий дом, открылась мутная пустота, в которую возвращался воздух, стягивались горящие частицы.
Ядринцева отшвырнуло. Притиснуло к синим доскам терраски. Он видел, как танк поворачивает пушку, чёрное дуло ищет его. В нём всё закричало, каждая безумная клетка, каждая предсмертная жилка. Скачками, как кенгуру, толкаясь, отпрыгнул от дома, побежал за угол. Перепрыгнул железную садовую тачку, брошенный резиновый шланг. За домом оказался тенистый сад. Стояла высокая, отягчённая яблоня, вся в розовых яблоках, Ядринцев споткнулся, упал под яблоню. Грохнуло. Синий дом стал огненным шаром. Горячая тугая волна нагнула сад. Ядринцев исчез. Исчезая, слышал, как падают на него яблоки, стучат по спине.
Глава пятидесятая
Грандиозен был фурор «чернобыльской мистерии». Мировые каналы транслировали погребение России под куполом саркофага. Критики называли мистерию явлением века и «театром ада». Разведки Англии и Франции оценили
