скажет то, что тут же и последовало…
— …но с тем, чтобы он был построен вне палубы, на которой планируется воздвигнуть наш кафедральный собор «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Иерусалимского храма». Как вы уже знаете, так будет назван новый и самый роскошной храм не только нашей Консархии, но и нашей епархии, и потому возводимый на высочайшей палубе нашего Ко…
— Вряд ли! — Урова обдумывает ответ, и потом обращается к главе мультиконсархической Независимой Ортодоксальной Униатской Церкви.
— Конечно, Гиперблаженнейший, — энергично, хотя все так же спокойно и смиренно отвечает она, используя при этом еще один из официальных, восточно интонированных титулов первосвященника.
Она знает, что новый объект посвящен эпизоду, описанному в Евангелиях Нового Завета, согласно которому Иисус разогнал менял перед Иерусалимским храмом, что должно быть одновременно и религиозным признанием Консархии, а также символом этического духа акционерского сообщества и его центрального учреждения, Биржи…
— Хотя… — добавляет она, пристально глядя в глаза гостю, и останавливается, словно подыскивая точное выражение для того, что собирается озвучить.
— Хотя что? — с интересом спрашивает гиперепископ НОУЦ.
— …Хотя для нашего Президента и их просьба является легитимной, будучи основанной на фундаментальном EU-principle из корпуса директив Европеального Союза 3, который, соответственно, обязывает нас, а также другие консорциумы, принадлежащие к этому европеальному концентрическому кругу, защищать равноправное единство всех домицильно присутствующих конфессий.
— Да, конечно, но… — пытается перебить ее первосвященник, потому что вся эта бюрократическая галиматья ему давно известна, но она вдруг поднимает на него взгляд, делает паузу и многозначительно подчеркивает всего лишь один союз:
— И… монсеньор! — неожиданно обрывает его, энергично поднимая указательный палец и наклоняясь к нему.
— И? — отступает растерянный Каллистрат, а она продолжает тем же тоном:
— …И это гарантировано основным законом консорциума, нашей Торгово-политической конституцией… Мы, как независимый Консорциум, не хотим никаких недоразумений с брюссельской европеальной Штаб-квартирой, учитывая, что мы самоотверженно работаем над улучшением нашего статуса и продвижением на следующий уровень членства, то есть переходом из третьего — во второй европеальный круг… Другими словами, отец и брат Hyper beatus[2], мы находимся под постоянным наблюдением, наши действия подвергаются скрупулезному изучению и оценке, причем по мере приближения срока голосования по нашему новому статусу, мы оказываемся под все более и более сильным давлением. Конечно, мы не хотим, чтобы это стало широко известно.
— Знаю, знаю, дочь моя, и молю Всевышнего освободить нас из «круга третьего», в котором мы застряли на десятилетия вместе с этой нашей несчастной и страдающей консорциальной группой… Наша Церковь хранит память о долгом и тернистом пути, по которому прошла и она, так же, как и все общество…
— И мы молимся Богу, — Урова не теряет терпения, ее голос обретает новую решительность, и она технически безупречно начинает перечислять: Наряду с Трансгорскими, Горанскими, Черногоранскими, Черногорскими, Косоварскими, Метохийскими, Поморавскими, Ибарскими, Саво-Дунайскими, а также и с консорциумами Скадар и Улцинь, и, конечно же, Белградским и Дунайско-устьинским, потом консорциумами Сарай-Босна, Загреб-и-Загорье, а еще Сежана-Любляна…
— …да бог с ними, с этими азиатами! — добавляет Каллистрат, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывая эту бесчувственную женщину.
— Хм, да… — нейтрально сказала Урова, понимая оскорбительный намек и, будучи прекрасно осведомленной о том, что каждый прием регистрируется консархийской системой наблюдения и мультимедийного архивирования, приводит официальные названия консархатов, принадлежащих к четвертому, внеевропеальному кругу.
— …и с многочисленными тюркоманскими общинами на Ближнем и Среднем Востоке, согласно новой карте Европеального союза 3, вознося молитвы о нашем продвижении во второй, более узкий круг, где и должны находиться консархии такого квалитета, как наша, с континентальной локализацией, традиционалистским профилированием…
— …и придерживающаяся западной веры!.. — осторожно замечает гиперепископ, но его собеседница делает вид, что не услышала последнего дополнения, и с холодным профессионализмом, на этот раз глядя ему прямо в глаза, чеканит:
— …но в то же время мы предметно работаем над этой повесткой… — отмечает Урова и скромно добавляет: Кстати, все актуальные религии — восточные.
— …хотя в то, что они допустят это наше продвижение я верю так же мало, как в существование прошлогоднего снега, — не умолкает иерарх, озабоченный беспокоящей его темой, но сразу берет себя в руки, понимая, что время его визита в Кабинет проходит быстро и безрезультатно, и что ничто не сможет изменить эту упрямую женщину, высокопоставленную и хорошо обученную, но все же всего лишь бюрократа консархической администрации. — Я для того и пришел, чтобы мы вдвоем с нашим великим Караном могли найти решение, — говорит архиепископальный владыка тоном, в котором чувствуется недовольство, и при этом он машинально дотрагивается до шапки, активизируя механизм смены материала и тем самым поднимая ткань пурпурного клобука с плеч, так что она, как удивительная штора, шумно треща, свернулась и скрылась под камилавкой, открыв ухоженные и причесанные по моде черные волосы предстоятеля, который, как сразу заметила опытным глазом Урова, явно пользовался каким-то новым видом антипергидроля.
— Прошу прощения, — растерянно говорит епископ.
Поскольку она отказывается от возможности внести в разговор хотя бы немного тепла и, к примеру, спросить нервничающего церковного иерарха о названии его пергидролъной формулы, гиперепископ снова активирует клобук, причем на этот раз тот опускается равномерно и с некоторым достоинством ложится на плечи архипастыря, но теперь незаметно для него сменив цвет на цикламен вместо архиерейского фиолетового, на что Урова, профессионал до мозга костей, никак не реагирует.
— Кстати, мы ожидаем важного посетителя, — говорит глава НОУЦ, приподнимая ставшую теперь темно-розовой шапку, но не желает больше ничего сообщить главе личного кабинета Консарха, добавив лишь: Но об этом я могу сообщить только принцепсу Карану лично.
— Я передам, Двойной господин Каллистрат, — технически безупречно продолжает Татьяна Урова, снова разряжая накаленную обстановку и обозначая окончание рабочего визита, — я уверена, что наш Консарх сделает все во благо высшей духовной платформы нашего Консорциума, Вашей и нашей базовой церковной общности.
— Когда я раскрою ему подробности предполагаемого визита, то Тройной господин Каран сам увидит, насколько важна моя просьба! В любом случае, спасибо за контакт, мадам… гм… ‘рова, — говорит предстоятель, глотая первую гласную, которая кажется ему самой неподходящей в фамилии этой в остальном совершенно застегнутой на все пуговицы, до неприятности серьезной и высокопрофессиональной женщины.
— Все еще мадемуазель, Блаженнейший, — спокойно сообщает ему Татьяна, возвращаясь к своей прежней покорности, как будто ее недавнего высокомерия никогда и не было.
— Да благословит вас Всевышний удачным и плодородным браком, да осчастливит многочисленными чадами для вашего блага и блага консархии, — говорит гиперепископ натренированным слегка патетическим голосом, каким он всегда произносит эту формулу.
— Это будет исполнением одной из моих молитв, Блаженнейший, — с готовностью отвечает Урова и тут же, спонтанно
