На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

птички – жаворонки, сплетничают только по утру. Подумала, что мне делать дальше. Жить пока есть где, я попросила маму выслать триста евро, чтобы заплатить за квартиру. Объяснять всю ситуацию мне не хотелось, мама могла поддержать меня деньгами, но любые советы от моих женщин здесь бы не работали. И мама, и бабушка в свои молодые годы неплохо справлялись с внешними обстоятельствами – в двадцать один мама уже родила ребенка, обменяла квартиру и развелась с моим отцом, а бабушка не побоялась бросить престижную в то время работу учительницей и поступила в музыкальное училище на эстрадный вокал. Меня ждали временная безработица и нелегальное положение. Спрашивать у них, что делать, мне не хотелось, потому что они не могли ничего посоветовать, а я не хотела, чтобы они чувствовали себя бессильными.

* * *

На следующий день я пришла в офис и сразу отправилась в кабинет к Никласу, чтобы попросить два билета на премьеру фильма. Кого приглашать, я не знала. С Женей мы не общались. Моя близкая подруга Галя жила в Амстердаме, Павлина уехала в Россию на лето.

«Два билета – это много», – сказал Никлас, глядя в стол.

«А 450 евро зарплаты за сорокачасовую рабочую неделю, как вам кажется, много?» – спросила я.

Никлас цокнул языком и слегка покачал головой.

«Я могу на ступеньках посидеть, я уже видела этот фильм».

Он перевел взгляд со стола на меня.

«Ладно. Два найду».

Когда я пришла домой, Питер снова сидел на балконе. «Может, его?» – подумала я. Заварила чай, походила кругами по кухне, пока никто не видел, и спросила его, хотел бы он пойти. Хотя бы потому, что он выглядит как человек, знающий, как общаться с богемой.

«Спасибо за приглашение, но честно, я не то чтобы фанат документального кино. А когда?»

«Фанатом быть не обязательно. Можно быть дилетантом. Через четверг».

«Кажется, я работаю в этот день. Но, наверное, смогу».

«Буду рада», – сказала я.

* * *

После того, как позвать Питера, я предложила Гале приехать в Берлин, все-таки окончание ясного периода жизни и премьера фильма – это неплохие поводы, чтобы снова повидаться с близким человеком.

Мы пришли предпоследними. Все уже стояли в фойе и галдели, как маленькие птички в нашем дворе. На диване, развалившись сидел итальянец в белом льняном костюме, делал селфи и допивал бокал вина.

Всех позвали в зрительный зал. Питер не пришел. Но я все равно, как договаривались, села на ступеньки.

И через двадцать минут я вышла, потому что больше не могла смотреть этот фильм.

Из зрительного зала послышались звуки скворчания, как будто мама накрыла крышкой жареную картошку. Сто сорок восемь пар рук аплодировали после титров. Итальянец снова махнул рукой официанту, теперь он брал белое. Двери открылись, и через несколько секунд фойе наполнилось людьми, они, даже не останавливаясь, текли вниз по лестнице во двор, чтобы покурить и обменяться впечатлениями.

Галя и я встретились глазами. Мы взялись за руки и последовали за толпой.

Во дворе стояли красивые, молодые, хохочущие зрители, по-берлински одетые либо в черное, либо в темное. В своем платье с журавлями и на каблуках я выглядела немного смешно. В Москве я никогда не боялась наряжаться, потому что там сложно переборщить с роскошью. В Берлине принято одеваться так, как будто надел первое, что лежало в шкафу, и образ сложился сам собой, без твоих усилий. Подчеркивать, что ты старался перед выходом из дома, считается моветоном.

У ворот я заметила Питера, заглядывающего во двор. Он как будто бы тоже отличался от зрителей, хотя был и молод, и красив. Питер надел светлую рубашку, а его чистые ботинки коньячного цвета, казалось, сияли в темноте. Я отвела взгляд и потеряла его из виду, а он вынырнул из толпы в паре метров от меня.

«Погоди», – я успела схватить его за плечо.

«Аааа, привет! – сказал он, и немного смутился. – Извини, что на фильм не пришел. Не рассчитал время».

«Ничего, – ответила я. – Тут планируются танцы».

«Знал бы я, на что иду, нарядился бы поприличнее».

«Чистое, по берлинским меркам, это уже приличное».

Желающих потанцевать осталось немного. Продюсеры танцевали как стеснительные старшеклассники на дискотеке – очень хочется, но вроде бы как несолидно. Итальянец, весь в белом, походил на перевернутый костер – он извивался, а сверху упруго болталась копна волос.

Захотелось снять туфли на неуместно высоком каблуке, украсть из бара бутылку просекко и уехать отсюда подальше. Для меня время школьных дискотек и нетрезвых кинопродюсеров закончилось. Меня ждали разговоры на кухне или на балконе, музыка из переносной колонки и просекко если не из бара, то из ночного магазина.

На прощание я подошла к коллегам, чтобы обняться в последний раз. Каждый из них шепнул что-то вроде «у тебя все получится».

Да, ребята, только какие разные у нас с вами понятия о «все».

Домой мы шли втроем. Я пересказывала Питеру фильм и как мы его снимали. По дороге (а самые ясные мысли приходят ко мне на ходу) я подумала, что это еще не конец – да, у меня были работа и налаженная жизнь, с обязательствами и расписанием, но теперь все только начинается. Что еще есть два месяца лета, которые можно провести с удовольствием, без того, чтобы добывать из них пользу. Что еще осталось несколько дней до солнцестояния, когда ночи станут незаметными, а дни бесконечными. Вряд ли Берлин может предложить что-то лучше этого времени, ради которого мы терпим мерзкую, влажную, бесснежную зиму длиной в пять месяцев. На лето всегда высоченные ставки, и его мы вспоминаем целый год, когда не можем встать с кровати. За эти девяносто два дня хочется успеть все, чего не успел сделать за другие девять месяцев. Лето чувствует тяжесть возложенных на него ожиданий, и стоит только бессовестно начать у него что-то выпрашивать, становится безразличным и скучным. Но если сказать себе «будь что будет», может произойти что-то, что мы и представить себе не могли.

Впервые в жизни я проснулась официально безработной. Снаружи пискляво ругались дети – иди за мячом, да пошел ты, мудак, иди сам за мячом. Каждый раз, когда в твоем конкретном мире что-то происходит, нужно посмотреть за его пределы, чтобы понять, что в остальном мире не изменилось ни-че-го.

Галя и я бродили по городу, загорали на газонах, катались на велосипедах, говорили обо всем на свете, кроме будущего. Сидели на балконе, пили кофе, кроме нас в квартире никого не было.