На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

«Красиво жить не запретишь», – написала я.

Все признаки предательского волнения снова начали проявляться. Когда я получала от него смски, мне на секунду становилось сложнее дышать, однажды он мне даже приснился, мы гуляли по Трептов-парку, но он со стороны воды, а я по аллее. Его постоянно закрывали влюбленные, велосипедисты, женщины с колясками. Потом я отвернулась, и он появился передо мной. «Ну сколько можно уже?» – спросил Питер.

И я проснулась.

В наш последний день вместе я была беспокойной – грудная клетка горела, меня тошнило, я никак не могла избавиться от этого ощущения, и катала его на велосипеде, и залила бокалом вина, и прогулялась с ним еще десять километров. Любому чувству надо дать имя. Это не изжога. Кажется, я пропала.

«Кажется, я влюбилась».

«Ну здорово же», – искренне ответила Галя.

Теперь у этого есть имя, но, кажется, я не знаю, как теперь с этим жить.

* * *

Следующие пару дней я просыпалась, открывала документ с дипломом, вставала, чтобы походить по углам, варила кофе, рычала на компьютер и снова садилась печатать. У меня было двадцать страниц коряво написанного текста и еще столько же пустых.

Моя научная, насколько это возможно в университете прикладных наук, руководительница писала мне сочувственные емейлы, что я могу лучше, но никаких четких ориентиров не давала.

В центральной библиотеке Гумбольдского университета, единственной, куда я могла доехать бесплатно, то есть на велосипеде, книжных данных о том, как проходит финансирование документальных фильмов в Германии, практически не было. К тому же мне постоянно приходилось прятаться от смотрительниц, выгоняющих посетителей без студенческого билета.

Добрый день, Александра. Нет, Википедия не считается достаточным источником для вашей бакалаврской работы.

Научница ждала от меня академических успехов. Евро уверенно держался в районе ста. Мама спрашивала, не нашла ли я себе работу. «Я не могу работать легально», – написала я. Она парировала: «Ну, найди нелегальную».

Александра, все ваши предложения заканчиваются глаголами. На вашем месте я бы пока что повременила с изучением немецкого языка.

Вы бы не хотели оказаться на моем месте, думала я.

Питер вернулся так же неожиданно, как и исчез. Из сумки он достал карамельные вафли и сувенирную упаковку табака. Ему нравилось все натуральное, органическое, и даже несмотря на то, что курил он редко, очень радовался своей покупке. «Хочешь попробовать?» – спросил он. «Можно, но давай посмотрим какой-нибудь фильм». «Ты знаешь какую-нибудь комедию?»

Я ответила, что слышала про фильм «Залечь на дно в Брюгге», говорили, что он смешной.

Мы по очереди сделали пару затяжек. «Ну и удобрения на этих органических фермах», – подумала я, чувствуя, как в глазах заискрилось, а веки потяжелели. Мысли крутились, как в центрифуге. Я не очень любила эти спецэффекты, но разделила с ним остаток самокрутки из вежливости. Все-таки Питер так радовался.

Я открыла глаза, когда пошли титры.

«Это, по-твоему, комедия?» – спросил Питер, его голос доносился как будто бы с потолка.

Я хотела что-то ответить, но вместо этого закрыла глаза. А утром тихонько ушла к себе в комнату.

Через неделю Питер позвал меня в один бар, где играли музыку с винила. Не техно, не электронику, а что-то простое и любимое, типа фанка.

Долго мы в баре не задержались, там даже никто не танцевал. Мы решили поехать в клуб, где тоже играли фанк. Все было прилично. Мы пили шоты и танцевали, не разговаривая. Я чувствовала себя на своем месте, оторванной от письменного стола, от страха оказаться нелегалкой, живущей на улице. Все стало неважным. Мне двадцать один год, я умеренно пьяна, и все, что у меня есть, – это пятнадцать евро и немного сил, чтобы танцевать до конца вечеринки.

Когда мы, потные и уставшие, выпали из дверей клуба, на улице уже светало. Домой мы поехали на такси. Я почувствовала его руку едва касающейся моей коленки, но ничего говорить не стала. За окном мелькали районы, которые я исследовала только на велосипеде, машина везла нас на восток. Солнце аккуратно поднималось из-за домов, но этот день как будто бы еще не кончился.

Я предложила пятнадцать минут посидеть на мосту Ландверканала. Мы взяли по утреннему, точно лишнему пиву и смотрели, как под нами парами плывут лебеди.

«Типа моногамные», – отметил Питер.

Обсуждали отношения, моногамные и полиаморные, он сказал, что относится скорее ко второму типу. Я рассказала, что была влюблена в своего друга, и что уже столько времени прошло, мы даже не целовались.

«Это сколько же ты мужчин отшила, пока живешь в Берлине?»

Я промолчала.

«Список надо было вести?»

«Если кто-то тебя не любит, то глупо для них меняться. Так они никогда не полюбят тебя, только то, что ты пытаешься им продать».

Он отпил пива и сказал: «Ты мне сразу понравилась. Но я сомневался, что это взаимно. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться произвести первое впечатление».

«Согласна. Но в этом городе все равно каждый третий художник. А ты выглядел так прилично для наших мест, что это было даже подозрительно».

«И ты мне тоже понравился», – добавила я.

«Интересно, а через двадцать лет здесь будут плыть лебеди?» – спросил Питер.

«Встретимся вот здесь, в 2035 году, 12 июня на этом же мосту, пивка попьем. Посмотрим».

«Посмотрим».

* * *

С каждым днем я чувствовала нарастающее напряжение, какое бывает между влюбленными людьми. Я спрашивала себя, почему не могу быть равнодушно вежливой, встречая его в коридоре, и почему, когда я его вижу, мое сердце снова меня предает. Он не был похож на мужчин, в которых я привыкла влюбляться – спокойный, взрослый, занятой. Мы жили в одной квартире, и когда он позвал меня поужинать в ресторане внизу, я не могла найти ни одной отговорки, чтобы не провести с ним время. Меня бы спас его переезд, но, кажется, он не спешил искать квартиру. Меня вот-вот раскроют, но бежать некуда, его комната прямо у входной двери.

Как-то он сказал, что поедет на Балтийское море, чтобы помочь другу построить небольшой домик. Я пожелала ему хорошей дороги, пока он шарил в поисках ключей, и перед выходом мы оба замялись, не понимая, стоит ли нам обниматься на прощание. Питер махнул рукой и сказал: «До скорого!»

Дверь закрылась.

Внизу на улице лаяли собаки, в баре на углу звенели бокалы, кричали дети. Я сварила последнюю пачку макарон и написала Никласу: мол, не