На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Я не понимала, зачем такому внешне нормальному, взрослому мужику такая девушка, как я. Мы думали на разных языках и общались на неродном для нас обоих. Питер на несколько лет младше моей мамы. В год моего рождения он получил водительские права и стал жить со своей первой девушкой. Он выписывал газеты, подавал декларацию с налоговым консультантом, подписывал контракт на новую, отдельную квартиру, и у него оставались деньги к концу месяца.

С ним я начала говорить по-немецки. Он научил меня паре смешных фраз и немного помог с произношением. Он показал мне, как это вообще бывает, когда мужчина к тебе относится с нежностью и как будто бы с любовью, когда он тебя приручает. До Питера мне всегда казалось, что объятия – это трата времени. Кому захочется полдня лежать в кровати, обнявшись, просто так, ничего не делая? Я не могла себе этого представить. В мире отношений я была Маугли, в любви я была неандертальцем, хотя немного и выпрямилась. В моей семье обнимались украдкой, как будто нежность – это контрабандный товар, от которого надо избавляться по чуть-чуть и незаметно. Мои родители прятались от нас с братом по углам, как старшеклассники от строгого завуча. А мне хотелось видеть, что они любят друг друга, и я не понимала, почему объятья – это что-то неприличное, но если это так, то и спрашивать неудобно.

В конце июля Питер все-таки собрал свои вещи и выехал.

Сказал: «Приходи ко мне в любое время. Я буду всегда рад тебя видеть».

Я подумала: «Интересное предложение для любовницы второго плана», но сказала: «Спасибо, приду».

Впервые за три недели я легла спать на матрас в своей комнате и долго ворочалась, пытаясь уснуть. Меня разбудило безжалостное летнее солнце и звонок в дверь – Анна нашла нам новую соседку.

VII

Стас и я договорились встретиться в Митте. От жары не хотелось ни есть, ни думать, ни говорить. Все живое притворилось мертвым, чтобы пережить эти две недели солнечного удара, и весь город изнемогал в преддверии ливня, обещанного к выходным.

«Кофе будешь?» – спросил Стас.

«Буду».

Он поймал официанта взглядом и жестами с ним объяснился. Потом серьезно посмотрел на меня и сказал: «Давай выкладывай, что у тебя там».

Я призналась, что не знаю, что делать, – на халтуру меня брали охотно до тех пор, пока не попросили заполнить бумаги с указанием номера налогоплательщика, а на офисную работу меня не брали, потому что требовалось отдельное разрешение.

«Жопа, конечно, – резюмировал Стас. – Но что-то, может быть, придумаем».

Мы познакомились на дне рождения, куда меня взял с собой Женя несмотря на то, что именинника я не знала. Там всем было слегка за тридцать, они выглядели так, будто у них в жизни все если не хорошо, то хотя бы нормально. У Стаса была лукавая улыбка, как у кота, и виски, чуть тронутые сединой. Думаю, ему слегка за сорок. Он переехал из России в Германию в середине девяностых, сначала халтурил, как я, потом начал учиться на кинооператора. Уехал в Нью-Йорк на неделю и остался на десять лет. Заработав денег, грин-карту и нью-йоркский тягучий акцент, Стас вернулся в Берлин и теперь работает на берлинском телевидении.

В моем представлении Стас входил в мою личную категорию «относительно взрослых» – тех, кто знает, как примерно устроена жизнь. Конечно, он не знал, как решить мои проблемы, но мне просто хотелось послушать человека, который мог бы мне сказать, что у меня все будет хорошо.

«Не отчаивайся, что-нибудь придумается. Что-нибудь найдется», – сказал Стас.

Мы крепко обнялись на прощание. И он снова улыбнулся искренне и сочувственно, но без жалости, отчего мне ненадолго, но стало легче.

Домой я возвращалась на велосипеде, и ехать нужно было через весь Берлин. Я не знала названий улиц, но руки сами поворачивали руль в нужном месте, я как будто бы жила в городе, где мне уже все знакомо. Когда встречаешься с человеком, думала я, наверное, ощущения схожие: ты знаешь, чего от него ожидать, знаешь, как он улыбнется или захохочет.

Но таких интуитивных знаний мне не хватало, чтобы ориентироваться в новой жизни. Четыре года самостоятельной жизни, учеба в институте, практика в кинокомпании, три страны позади казались мне не такими сложными, как то, во что я ввязывалась сейчас. Работа и стипендия давали мне чувство безопасности, пусть даже зыбкое, но я могла на них положиться. Сейчас положиться стало не на что.

В Россию возвращаться мне не хотелось. Родители оставили мне кровать, на которой я спала на каникулах, ключи от квартиры, по одной полке в платяном шкафу и книжном, немного рублей на «черный» день, которые тратились за первые два в Москве. Когда сейчас в Берлине все сложности приближались к грани неразрешимых, я думала, что мой отъезд был ошибкой. Возможно, я могла бы жить в России, пойти в институт, завести кучу друзей и работать сейчас на классной креативной работе.

Сомнения укачивали меня, как страницы книг в долгой поездке. Москва казалась мне слишком просторной, дающей слишком много выбора вместо ориентиров, и от этого выбор вместо облегчения становился испытанием. Одноклассники и друзья обросли студенческими друзьями, будущими коллегами и ввязывались в романтические отношения, и те годы, которые я считала важными, как будто бы уже закончились. Многие из них «пристроились» на нормальную офисную работу, начали делать карьеру, а те, кто выбрали менее конформистский путь, занимались чем хотели – кино, литературой, журналистикой, жили небогато, но в удовольствие. Я знала, что в Москве мне придется начинать жизнь сначала уже в четвертый раз. Находить общий язык со старыми друзьями, учиться жить с ними в одном городе, заводить новые отношения и много работать, потому что все мои друзья жаловались в основном на отсутствие свободного времени.

Я смотрела на недописанный диплом и думала, куда бы еще устроиться, потому что мама настойчиво просила меня выйти на самообеспечение. Признаться Питеру, что деньги закончились, я не могла, но думаю, что он догадывался. Я ехала до ближайшей большой улицы с барами и ресторанами и по дороге репетировала: итак, меня зовут Саша, может быть, вам нужны бариста или