class="p1">– Так, всем поставить тумбочки на место, привести территорию в порядок!
Мы остались на площадке вдвоём. Двери в казарму он закрыл.
– Вы что – нюх потеряли? Вы-ы!.. – подбородок у него задрожал. – Я, кровь из носа!.. Я лягу, но вы не получите звание сержанта!
Я знал: чтоб завалиться с получением звания, нужен серьёзный прокол. У меня его не было. А на личное отношение сержанта Рудинского в штабе плевали.
– Десять – на первом этаже! – приказал он.
Я чувствовал презрение к этому спектаклю, который не имел никакого отношения к обороне страны…
– Я приказываю! – Ноздри Рудинского раздулись, он потянул руки к моему воротнику, крепко схватил. – Я из вас желчь выдавлю, вы…
Я молчал, но положил ладонь поверх его кисти. Зная, что держу руку штангиста, просунул пальцы под его ладонь глубже. Для большего рычага. Нужен был рывок. Я его сделал – вывернул руку и надавил локтем на локоть. Сержант боднулся, беспомощно уставившись в свои шлёпанцы. Затылок и шея его были под угрозой удара. Печень лежала, как на разделочном столе… Я не хотел осложнений и отпустил.
Рудинский выпрямился. Тяжело дышал.
– Ну, вы пожалеете об этом!
В казарме он поставил меня перед строем. Объявил два наряда вне очереди и что вместо концерта в Доме офицеров, где будут в субботу выступать «Песняры», я буду натирать мастикой полы.
– Без штанов не считается!.. – вякнул кто-то, намекая, что замок вне формы.
Рудинский вспыхнул. Это был бунт!
Однако у него хватило ума «не услышать» реплики.
В связи с этим случаем вызывает подозрение ещё один факт. Это произойдёт перед самым выпуском. Тогда уже нас не гоняли. Взвод насосался одеколона, и прямо в расположении пацаны дурачились, кто крутился на турнике (было уже холодно и турник натянули прямо в коридоре), кто ржал над анекдотами, кто валялся в одежде на кровати. Рудинский сидел на кровати и всё поглядывал исподлобья, всё листал книгу… Некурящий, с чутким обонянием, он наверняка чуял разящий запах «Сирени». Чуял! Но, как умный человек, смолчал. Объяви он ЧП, ему же самому крышка, и не видать повышения. А может, было и так: благовоспитанный в еврейской семье под Киевом, парень и понятия не имел, что одеколон на Руси – вторая водка. И думал: вот намазались «Сиренью», колхозники!
А пока нас гоняли. Но мы не чахли. Стояли бодро на крепнущих ногах. Даже хохмили. За это устраивали дополнительные гонки. Некоторые не выдерживали.
Ещё до принятия присяги убежал из части курсант. Написал записку для своей девицы: «Ухожу в леса», запечатал в конверт, положил на тумбочку и смылся.
Подняли всю дивизию. Прочёсывали леса, потеряли ещё человек шестнадцать.
Беглеца поймал сам подполковник Одарюков, командир нашего дивизиона. Ехал в гражданке на своём авто. На шоссе проголосовал солдатик.
– Не подвезёте?
– Садись!
Одарюков был служака. Как-то зашёл в казарму после игры в футбол. Развязный, в трико и кедах, пузо выпадает из-под расстёгнутой «олимпийки».
Дневальный попросил его к телефону, звонили из штаба.
Одарюков взял трубку.
– Есть, товарищ генерал! – Он вытянулся по струнке, будто стоял перед генералом. Положив трубку, чуть ли не строевым шагом отошёл от тумбочки.
– Ребятишки, жизнь прекрасна! – говорил он нам. И грозил пальцем. Ему вторил замполит Жабаровский.
За полгода до нас в карауле застрелился парень с Кавказа, красавец-казак. Из-за девушки. Нам каждый день читали наущения. Замполит Жабаровский красноречиво твердил с малоросским акцентом: «Изменила, и – хорошо! Туда ей и дорога! Ведь сам факт измены говорит о том, что она недостойна вас, ребята! И хорошо, что вовремя. Ну какая бы из неё получилась жена? Подумайте о матери. Ведь вы убьёте её!»
На ученьях
Придорожная слякоть Полесья.
Свист крыла над опушкой, чертой
Ограждающий царство Олеси,
Над могилами братский покой.
Путь атаки песчаный и мглистый,
И на мушке висит тишина.
Над высоткою морось зависла,
Как скорбящей вдовы седина.
1
После трагедии пост на складах для нас отменили. Теперь мы охраняли знамя полка, учебный центр и ворота КПП возле строящихся казарм. Лучшим считался пост у стройки. Там заранее прятали в кустах одеколон. Пили после полуночи. Нежный запах «Сирени» облагораживал мечтания… Вот где-то смеются девчата. Идут гурьбой на танцы. «Звёз-дочка мо-я я-ясная…» – раздаётся вдали новая, незнакомая песня.
Восемнадцать лет. До рассвета поют видавшие виды белорусские соловьи.
Я родился через десять лет после войны. Но и в Казани ещё свежа была о ней память. Ещё не до конца просели холмики военных захоронений близ госпиталей. Ещё дядя с горечью рассказывал за столом: «Врываюсь в комнату, а там юный немец, такой красивый…» А в бане мужики с заштопанными спинами, кто без руки, кто без ноги, просили мальчишек принести воды в тазе или просто приоткрыть дверь в парилку.
В нашей школе в четыре этажа располагался госпиталь. Раненые, уроженцы западных мест, оставшись без крова и родственников, по излечении женились на местных санитарках. И потому в детской памяти – скрип кож, разбойничий посвист подшипников возле разливочной, уснувший на трамвайных путях в заглохшей «инвалидке» ветеран.
Говоря о выбитом цвете нации, о том, что их поколение сохранились частично, нужно уточнить, что большей частью – по частям. Такая вот горькая тавтология! Смерть брала без остатка, целых и свежих, в инфернальном своём заготпункте. А в жизнь протискивались, как в щель, с оторванным клочком, конечностью. Порой с довеском свинца или мистической жути в виде контузии.
И вот я стоял на земле, где оставлены те руки и ноги. Тогда и ощутил: воевали здесь не те седовласые дядьки, которых я видел на улице и в банях, а вчерашние школьники, мои ровесники. Могилы, могилы… Где-то в этих лесах лежит брат отца. Помню, бабка вынимала из комода завёрнутый в носовой платок орден Красной Звезды, присвоенный её мальчику посмертно. Тяжёлую медузу в рубинной глазури, с острыми концами. Это было такое чудо, что я понюхал и лизнул около резьбы. Окислившийся металл. Такой привкус имеет война?.. Не знаю, какими глазами я посмотрел на бабку… но она решила привинтить орден к моей матроске. Минут на пять. И не спускала глаза, чтоб я не сбежал на улицу.
Прошло лето. Наступил дождливый октябрь. Мы привыкли к кроссу.
Тусклое, с щенячьим прозёвом, утро. Ещё не рассвело. После душной казармы воздух необычайно свеж. Мышцы не испытывают нагрузки, бежишь легко. Влажный булыжник под сапогами. Вдоль дороги избы,
