подсаживались.
– Точно! Жорик, надо успеть. Иначе даже не знаю, что будет… Я тебя предупредила.
Опустив чугунную трубку, я резво встал с постели, и голова закружилась так, словно мне пришлось спрыгнуть с крутящейся карусели на землю. Дождавшись, пока зеленая муть перед глазами рассеется, а мебель перестанет вращаться вокруг меня, будто кольцо астероидов, я по стенке дополз до холодильника и обрел бутылку ледяного пива. Толика алкоголя, поступившая в организм, придала мне силы, чтобы умыться, содрогаясь от мокрой воды, и побриться, страдая каждой задетой щетинкой. С трудом сообразив, где у брюк ширинка, а у сорочки пуговицы, я оделся, потом внимательно посмотрел на себя в зеркало: декадентская бледность, красные кроличьи глаза и волосы, стоящие дыбом, выдавали тайну вчерашнего загула. Но ведь Стефанов никогда меня прежде не видел. Может, я такой от природы! Главное – не дышать на него и поменьше говорить. «Молчи, скрывайся и таи…» Тютчев. Silentium. Молчание…
Перед выходом, снова ощутив слабость, я достал фляжку дагестанского коньяка, спрятанную за собранием сочинений Горького, и допил оставшиеся сто грамм. Организм благодарно ожил, и на этой заправке я доехал от Орехова-Борисова до «Площади Ногина», постепенно теряя силы. На Солянке, к счастью, была пивная с автоматами – их в народе звали «мойдодырами». Помните:
Вдруг из маминой из спальни,
Кривоногий и хромой,
Выбегает…
Трудовая дисциплина, подтянутая суровыми андроповскими мерами, о чем рассказано в начале этой правдивой хроники, еще не разболталась, и в середине рабочего дня «точка» хоть и не пустовала, но очереди не наблюдалось, даже свободную кружку я отыскал почти сразу. Выпив и дважды повторив, я зажевал пиво мускатным орехом, глянул на часы и рванул на улицу Куйбышева.
Милиционер, выйдя из будки, внимательно просмотрел мой партбилет, задержавшись уважительным взглядом на взносах: недавно я отвалил партии 150 рублей – три процента с гонорара за «Райком», вышедший книжкой в «Московским рабочем». А ведь это – средняя месячная зарплата советского труженика!
– К кому идете? – спросил постовой, чтобы быстрее найти мой пропуск в одной из многочисленных ячеек.
– К Стефанову, в сектор литературы! – ответил я и с ужасом понял, что после пива с трудом выговариваю слова. Вместо «сектора литературы» у меня вышла какая-то нечленораздельная «стеклотура».
– Куда-куда? – насторожился милиционер, ища пропуск. – К кому?
– К Стефанову, – произнес я, а получилось: «к Сифанову».
– К Стефанову?
– Угу, – экономно кивнул я.
– Знаете, куда идти? – Он с неохотой отдал мне разрешительную бумажку, найденную в ячейке.
– Ага.
– Это в новом здании.
– Угу.
– Ну, идите!
Чувствуя между лопаток бдительный взгляд милиционера, я старательным шагом направился к многоэтажной стекляшке в глубине огороженной территории. На повороте меня шатнуло, и я осознал, что двигаюсь прямиком к катастрофе: явиться к партийному куратору всей советской литературы пьяным в хлам – это как в обнимку с любовницей зайти на чай к собственной жене. Удар чугунной сковородкой по голове и развод обеспечены. В зеркальном цековском лифте аппаратная дама с прической, похожей на крендель, брезгливо шевельнула ноздрями и с удивлением глянула на меня. Увы, мускатный орех не панацея, особенно после пива, обладающего исключительно тяжелым выхлопом. Вот и теперь, спустя без малого сорок лет, я задаю себе вопрос: почему не повернул назад, почему не придумал уважительную причину неявки, вроде внезапно умершей бабушки? Не знаю, не знаю, но понимая, что гибну, я неотвратимо шел к цели, как лосось на гибельный нерест. Зачем?
В приемную я вступил без трех минут час. Строго-миловидная секретарша нашла мою фамилию в гроссбухе:
– Присядьте, Георгий Михайлович! Виктор Петрович скоро освободится…
– Угу.
– Может, вам чаю? – участливо спросила она.
– Ага.
– С сухариком или с сушками?
– С уш-шками… – прошелестел я губами, сухими, как крылья прошлогоднего мотылька.
– Одну минуту.
Сегодня слова «скоро освободится» или «он на подъезде» не значат ничего. Можно промучиться в передней какого-нибудь чиновного пуделя и час, и два, и три, а потом войдет длинноногая топ-помощница и сообщит: встреча отменяется, босс вызван на совещание, мы вам позвоним. И идешь ты, солнцем палимый, как некрасовский ходок, и клянешь распустившуюся демократию, вспоминая милый сердцу тоталитаризм, точный, словно кремлевские куранты. Не успел я, дребезжа графином о стакан, налить себе воды и жадно выпить, как послышался зуммер внутреннего телефона.
– Да, Виктор Петрович, он здесь, ждет, – подтвердила секретарша, косясь на мое водохлебство, – Хорошо. Заходите, Георгий Михайлович. Чай я принесу.
Я бросил в рот остатки мускатного ореха, мысленно попросил родных и близких, если не вернусь, считать меня коммунистом, встал, одернул пиджак, поправил галстук и шагнул навстречу гибели.
Кабинет был обставлен по всем законам советского присутственного места: разлапистая люстра, тяжелые темные портьеры на окнах, цветы на подоконниках, застекленные шкафы с розовыми занавесками, стулья и кресла в серых льняных чехлах. На стене висел фотопортрет нового генсека, небывало молодого. Он высоко держал голову, улыбался и напоминал солиста хора мальчиков. Конечно, как и на солнце, никакого пятна на лбу лидера не наблюдалось: ретушер поработал.
На широком казенном столе, затянутом зеленым сукном, кроме обязательного чернильного прибора и календаря-перевертыша, я приметил кое-что необычное: метровый макет подводной лодки с рубкой, похожей на акулий спинной плавник.
Из-за стола, как из засады, навстречу мне вышел крепкий краснолицый пузан с коротким седым бобриком.
– Ну, здравствуйте, здравствуйте, возмутитель спокойствия! – Он крепко пожал мне руку. – Присаживайтесь!
Я опустился на стул перед приставным столиком. К счастью, Стефанов не сел напротив, а продолжал ходить по кабинету, видимо, разминая ноги.
– Давно хотел спросить вас, Георгий Михайлович, как же вы решились проголосовать против исключения Ковригина? Ведь сильно же рисковали…
– Э-э-э… – Я развел руками, придумывая фразу покороче, чтобы не выдать свое постыдное похмелье.
– Не скромничайте! Поступок дерзкий, но дальновидный. Не переживайте: теперь этот эпизод, как говорится, выведен за скобки. Генеральный упомянул ваш «Райком» на встрече с активом. А что будете разоблачать дальше, после комсомола? Поделитесь!
– А-а-а… – начал я, ненавидя проклятый русский язык за обилие трудно выговариваемых согласных, как, например, в слове «армия».
Секретарша принесла чай в мельхиоровых подстаканниках и блюдечко сушек с маком. Я щелкнул баранками, как кастаньетами, и захрустел, прихлебывая чай, который в высоких кабинетах всегда подавали почему-то еле теплым.
– Значит, все-таки армию? – значительно улыбнулся Степанов. – Знаю, читал ваш «Дембель». Показывали по секрету. Немного ерничаете, но по сути все правильно. Неуставные отношения разъедают дисциплину и снижают боеготовность. Думаю, скоро напечатают. Гласность снимает многие проблемы.
– Что? – спросил я, поглощая сушки.
– Гласность! Это слово скоро узнают все. Времена меняются! – Он с надеждой посмотрел на портрет бодрого генсека, в котором тогда даже Нострадамус не угадал
