оно может внезапно кончиться (так случалось), и где-то на седьмой-восьмой кружке ломались. Возвращать нетронутый напиток или требовать назад деньги за неиспользованный повтор считалось дурным тоном, и тут на помощь тем, кто не рассчитал сил, приходили «допивальщики». До поры они скромно стояли в сторонке, озирая чужой пир жалобно-жадными очами. В основном то были синюшные алкоголики, но, бывало, и вполне приличный человек оказывался в подлой ситуации безденежного похмелья. Как тут не помочь? И вот, наконец, кто-нибудь из бражников, утробно вздохнув, говорил: «Все… больше не могу», – и тут же натыкался туманным взглядом на смиренно-жаждущий взор. На его лице появлялось выражение сытого бескорыстия, он манил допивальщика пальцем, оставляя ему пиво и еще – от щедрот – недоеденную ставриду, уставившуюся в небо копчеными глазами.
А теперь, после краткого экскурса в пивную советскую реальность, я готов рассказать одну забавную историю, имеющую прямое отношение к истории отечественной словесности.
Однажды мы забрели «под мост» с моим однокурсником Тимуром Запоевым, позже ставшим знаменитым поэтом-концептуалистом Кибировым. Зачем он поменял замечательную природную фамилию на псевдоним, – загадка. Но к делу: я занял очередь, а он убежал на Красносельскую улицу в магазин, вскоре вернувшись с закуской и белым кубинским ромом, которым Остров свободы щедро снабжал СССР в обмен на зерно. Впрочем, ром у нас почти не пили, и высокие бутылки с красивыми этикетками пылились на полках, как памятные стелы советско-кубинской дружбы. Я, честно говоря, ждал водку и болезненно удивился, но Тимур заявил, что новые сочетания и комбинации нужно искать не только в творчестве, но и в пьянстве. В те годы я был начинающим поэтом и согласился с таким доводом. За разговорами о границах новаторства в литературе незаметно подошла наша очередь, мы взяли с запасом, так как прошел слух, что пиво кончается, и устроились в кустах над насыпью, утроив кружки на перевернутом ящике.
Теперь я уж и не помню, как к нам прибился некто по имени Анатолий. Возможно, ему показался интересным наш разговор о поэзии, а может, просто подманил запах копченой скумбрии. Он подошел, держа в руках четыре кружки, и спросил:
– Разрешите присутствовать?
– Разрешаю! – кивнул Тимур.
Мы налили ему пряно-сладкой дряни, именуемой ромом, а он нам – водки. Мы подружились, Анатолий захорошел и открыл нам свою жизненную драму – внезапный уход молодой жены. Спускались сумерки. Рабочие электрички, развозившие по домам трудовой люд, заглушали воем наши голоса, но мы все громче спорили о коварстве вечной женственности, употребляя самые резкие выражения. Анатолий сознался, что тоже пишет стихи, даже посещает литобъединение при Доме офицеров, и прочитал после долгих уговоров одну из своих «пиес»:
В твои глаза доверчивые глядя
И прижимая всю тебя к груди,
Я думал: нет, не все вы, бабы, – б…
У некоторых это впереди.
– Недурственно, – похвалил я. – Особенно – рифмы.
– «Всю тебя прижать к груди» нельзя. Она же не лилипутка, – брезгливо заметил Запоев.
– Сороковой размер, – безутешно сообщил Анатолий.
– Обуви?
– Пальто.
– Все равно нельзя! – отрезал Тимур: выпив, он становился желчным и ехидным.
– Можно! – обиделся брошенный муж.
– Мужики, за нас! – примирительно предложил я.
Процесс опьянения похож на то, как кошка подбирается к птичке: один незаметный шажок, остановка, еще шажок, еще остановка, – вдруг прыжок, цап-царап – и ты лыка не вяжешь. Потом мы куда-то шли, хохотали, катались на детских качелях и в конце концов очутились в квартире Анатолия, носившей следы внезапного холостого одичания. Он оказался офицером: в прихожей на крючке висела мышиного цвета шинель с майорскими погонами и общевойсковыми петлицами, а на полке лежала фуражка с красным околышем. Допив под военторговское сало водку и ром, уже казавшийся нектаром, мы приступили к крапивной настойке, которой лечилась сбежавшая жена. Хозяин, зверея, вдруг стал рассказывать нам о новом замполите, свежем выпускнике академии, трепаче и дамском угоднике. Фабула семейной трагедии слегка прояснилась. Запоев, впав в мизантропию, ни с того ни с сего прочитал, подвывая, стихотворение Блока. Сколько помню, будущий Кибиров в те годы всегда носил под мышкой голубой том автора «Незнакомки», кажется, из «Библиотеки всемирной литературы».
Итак:
Работай, работай, работай:
Ты будешь с уродским горбом
За долгой и честной работой,
За долгим и честным трудом.
Под праздник – другим будет сладко,
Другой твои песни споет,
С другими лихая солдатка
Пойдет, подбочась в хоровод…
Майор сначала слушал стихи с пьяным упоением, но едва зашла речь о «солдатке», тень тяжелого сомнения легла на его обветренное лицо. Он с оловянной обидой смотрел на Запоева, а тот, нехорошо щурясь, продолжал декламировать:
Ах, сладко, как сладко, так сладко
Работать, пока рассветет,
И знать, что лихую солдатку
Увел замполит в хоровод…
Последняя строчка, конечно, была отсебятиной, смешной, но явно неуместной. Анатолий побледнел, как старый брезент, встал и мертвым голосом объявил, что у него имеется наградное оружие с одним патроном, который он берег для себя, но теперь с удовольствием израсходует на Тимура. С этими словами майор, шатаясь, ушел в другую комнату, видимо, за пистолетом, а я схватил Тимура за руку, мы метнулись в прихожую, сорвали с вешалки наши куртки, выскочили на улицу и отдышались, лишь добежав до Ярославского вокзала. Однако никто за нами не гнался. Обычно суетливая, вокзальная Москва была уже по-вечернему нетороплива. Носильщики скучали без дела, милиционер лениво ел мороженое. Добрая советская власть снабдила нас дешевыми студенческими «сезонками», и, не заходя в кассу, мы побежали к отходившей электричке.
– Думаешь, у него и в самом деле есть пистолет? – спросил я, глядя в окно на придорожную разруху, терявшуюся в великодушных сумерках.
– С нас и штык-ножа хватило бы.
– На хрена ты его взбесил?
– Не люблю портупейных.
Странная, по совести сказать, неприязнь, ведь отец Тимура был, кажется, подполковником, чуть ли не заместителем командира дивизии, дислоцированной под Солнечногорском, возле озера Сенеж, как раз в блоковских местах. А может, мой однокурсник, чуткий, как все поэты, уже предвидел, что скоро его за прогулы и незачеты отчислят из института и он загремит в армию…
Через двадцать минут мы сошли на платформе Лосиноостровская. Стемнело. На небе проклюнулись бессмысленные городские звезды. Мы простились: Тимур побрел в институтскую общагу, где он обитал, как иногородний студент, а я двинулся домой, мы тогда жили в 5-м Ватутинском переулке, напротив огромной базы древесины. Там пахло смолой и огромные портовые краны круглосуточно разгружали вагоны с толстенными бревнами.
На следующий
