бы будущего могильщика СССР.
– А что вы думаете вообще о современной литературе?
– Хм-м. – Я попытался дожевать сушку, чтобы наконец хоть что-то сказать.
– Разделяю ваш пессимизм! Мне кажется, наши коллеги не осознали, что эпоха брюзжания и мелочного бытовизма кончилась. Нужен прорыв, новое мышление. Хотите экспериментировать – пожалуйста! Но не забывайте: пробирка – это не домна. Всю жизнь нельзя сидеть в реторте! Согласны?
– Угу…
– Ну, а в чернильнице у вас теперь что, если не секрет? – спросил, глянув на часы.
– Повесть… о школе… – доложил я, как бы невзначай прикрыв рот рукой.
– Как называется?
– «Звонок на перемену». Я хотел…
– В яблочко! – перебил Стефанов. – Да вы просто молодчага! Это то что нужно. Связь поколений. Готовность к обновлению. Новое мышление. А я, знаете ли, заканчиваю роман о моряках-ракетчиках. Сам служил когда-то в Североморске. Действие происходит на атомной подводной лодке во время «автономки». Вроде получается… Но есть одна проблема. Даже две. Знаете, Георгий, очень трудно бытовую речь героев перевести на литературный язык. Много ненормативной лексики. Но я стараюсь. А вот вторая проблема посложней. Не могу написать отрицательного героя. С одной стороны, какой роман без негодяя, верно?
Я с пониманием хрустнул сушкой, а он продолжил с азартом, не свойственным аппаратчикам:
– Мы же давно преодолели бесконфликтность. А с другой стороны, какой негодяй на подлодке, несущей стратегические ракеты «вода-воздух-земля». Одна ошибка – и вместо Калифорнии лунный кратер. Представляете? С ядерной энергией шутить опасно.
– Угу. – Я сочувственно хлебнул чая, конечно, не догадываясь, что до Чернобыля оставалось всего несколько месяцев.
– Вижу, вам понравились наши сушки. Заходите еще – угощу!
Я понял, что аудиенция закончилась, встал, и Стефанов крепко пожал мне руку. В приемной уже томился следующий посетитель – главный редактор толстого журнала «Новая заря», похожий на испуганного зубного техника, которого вызвали для отчета о расходе драгметаллов на изготовление вставных челюстей. С изумлением увидев меня в столь высокой приемной, он голосом, сладким, как вареная сгущенка, упрекнул:
– Что-то вы, Георгий, давно к нам не заглядывали!
– Зайду! – пообещал я и протянул пропуск секретарше, чтобы получить отметку о посещении.
…Я вышел на солнце и почувствовал такое непреодолимое желание выпить, что ноги сами понесли меня в шашлычную на Маросейке, рядом с ЦК ВЛКСМ. Там, несмотря на неурочный час, уже бражничали Ваня Шершнев и Коля Старостин. Они пили водку и так громко ругали евреев, словно хотели докричаться до Тель-Авива.
– Жора, а ты случайно не еврей? – подозрительно спросил меня Ваня, прежде чем налить водки.
– Случайно нет.
…Утром меня снова разбудил звонок Антонины:
– Жор, ты, что ли? А чего такой голос хриплый? Опять вчера нажрался?
– Немножко.
– Ну и правильно. Есть повод! Поздравляю!
– С чем?
– Ты очень понравился Стефанову!
– А вы откуда знаете?
– Стефанов позвонил Маркову, я их соединила. Понял? В общем, Виктор Петрович сказал Мокеичу: есть же у нас нормальные молодые писатели, которые умеют слушать. С Евтушенко же ведь просто говорить невозможно, ты ему слово, он тебе десять. А Полуяков – отличный парень. Вежливый, внимательный. Решили тебя, Жора, выдвигать. Готовься и сбавь обороты!
Вскоре меня избрали секретарем Московской писательской организации, потом секретарем Союза писателей РСФСР, а затем – членом правления Союза писателей СССР. Чтобы современному читателю был понятен мой «вертикальный взлет», как удачно пошутил Макетсон, представьте себе, что вы стали членом советов директоров Внешэкономбанка и «Газпрома», а также членом правления «Роснефти». Вообразили? То-то!
Роман Стефанова «Громометатели» вышел в «Новой заре» через год. Льстивые критики опус большого начальника дежурно похвалили и вскоре забыли навсегда: на фоне перестроечных новинок, вроде «Детей Арбата» или «Нового назначения», роман выглядел бледно. Лихую матерщину мореманов автор кое-как перевел на общелитературный язык, а вот отрицательного героя так и не нашел на подводной лодке. Вскоре Виктор Петрович скоропостижно умер, кажется, от инсульта, прямо на своем рабочем месте. Увы, служба в ЦК КПСС, как и в Администрации Президента, не для ранимых творческих натур. Предателей, карьеристов и начальников-самодуров в коридорах власти во все времена найти куда проще, чем негодяя на борту самой отвязанной субмарины.
Но не будем о грустном! Silentium…
Переделкино, 2019
По Фрейду
(глава, не вошедшая в роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР»)
Всегда готовый к трудовому рейду,
Я верил Ленину с протянутой рукой,
Но почему-то вел себя по Фрейду,
Не зная даже, кто это такой…
А.
В студенческие годы после занятий мы, если водились деньги, баловались пивом. Кружка в сидячем баре на Бауманской улице стоила 28 копеек, чуть дороже билета на дневной киносеанс. Но бар был нам по карману лишь в день получения «степухи», а потом мы утоляли жажду в местах попроще. Рядом с нашим пединститутом, в буфете Доброслободских бань, кружка обходилась всего в 22 копейки плюс 10 копеек на человека за помывку в третьем разряде. Банные билетики напоминали трамвайные и точно так же отрывались кассиршей от толстого рулона. Но мылись мы, разумеется, дома или в общаге, а в бане только накачивались пивом. Десять кружек с солеными сушками молодой организм поглощал легко и без видимых последствий, не считая частые отлучки в туалет, поражавший стабильной советской антисанитарией.
Третьей нашей излюбленной точкой был ларек под пешеходным мостом через Казанскую железную дорогу. В ту пору еще не построили эстакаду от Спартаковской площади до проспекта Мира. Пройдя мимо Первомайского дома пионеров, мы поднимались на мост и с пятнадцатиметровой высоты оценивали длину очереди, присосавшейся к ларьку, точно огромная черная пиявка. Иногда бились об заклад: сколько простоим – полчаса, час, полтора. Проигравший, ясное дело, проставлялся.
Пока один занимал очередь, другой бежал на Красносельскую улицу в гастроном за хлебом, скумбрией или ставридой, ну и, конечно, водкой, ибо пиво – напиток, требующий прямого дополнения. Кстати, чудаков, которые, протомившись в ожидании, брали всего одну кружку, я не помню. Обычно платили сразу за три, четыре, пять и так далее кружек, но сразу все пиво никто не требовал: во‐первых, выдохнется, во‐вторых, такого количества посуды у ларечницы просто не было в наличии. Напиток брали частями. Докончив порцию, шли к окошечку и произносили волшебное слово «повторить». Очередь без звука расступалась, а продавщица, мелькнув взглядом, наливала в кружку повторяющего желтую жидкость с нестойкой пеной. Ларечницы обладали уникальной памятью и держали в голове все: кто сколько заплатил, выпил, кто недополучил сдачу из-за отсутствия мелочи и кому сколько раз осталось «повторять». А очередей меньше, чем в двадцать-тридцать человек, я и не припомню!
Впрочем, некоторые дальновидные граждане, воспитанные советским дефицитом, брали пиво с запасом, боясь, что
