вставленными в рамы. Сэндройу, экспансивная натура, восхищался всем без разбора. Штефан не проронил ни слова.
«Так что же ты думаешь?» — спросил его наконец Тобиас.
«Мне здесь ничего не нравится», — ответил Штефан.
«Почему же? — опешил Тобиас. — Ты ведь мне никогда не говорил, что все это дрянь».
«Мы все не умеем писать, ни вы, ни я. Ни одна душа в нашем заведении понятия не имеет, что такое живопись… Через пять лет все намалеванное нами пойдет на свалку…»
«Так что ж — сидеть сложа руки и ждать, пока пройдут эти пять лет?» — съязвил Тобиас.
Какой смысл добиваться персональной выставки, рассчитывать, что какая-нибудь организация сжалится над тобой и купит твои картины, — стал развивать свою мысль Штефан. — Отхватить бешеные деньги, а твой шедевр будет пылиться где-нибудь в прихожей горсовета или в какой-нибудь приемной, и никто на него не взглянет, и никому от него не станет теплее. Нет, я хочу писать для людей, а не для организаций. А эти парадные картины, как они будут выглядеть в доме, где живут люди?»
Так Штефан бичевал Тобиаса, взвалив на его бедные тщедушные плечи вину за неверный курс в искусстве в те годы. В бессонные ночи, вспоминая о том, как кончилась эта дружба, Штефан беспощадно обвинял себя.
«Я лгал, ведь сами люди меня ничуть не трогали. Как они отражаются в красках, в линиях на полотне — только это, не более».
В те ночи, в преддверии зимы, Штефан перебрал в памяти прошедшие годы, от которых осталось так мало, что ему подчас хотелось усомниться: да полно, прожил ли он их на самом деле? Неужели не найдется в его воспоминаниях трогательной улыбки, теплого слова? Нет ни плеча друга, ни женской руки. Только и было, что самодельное ложе, на котором он проспал несколько месяцев с Иоанной, да та женщина, у которой снимал комнату, когда учился на четвертом курсе. Женщина за сорок, он сошелся с ней ненадолго, безразлично принимая ее ласки. Муж ее сидел в тюрьме и по субботам присылал длинные письма с любовными излияниями. Штефан вспомнил массивный перстень с монограммой, который подарила ему эта женщина, вспомнил сцены ревности, которые она устраивала, и убийственные картины, повсюду развешанные в доме: томные цыганки с пышными бюстами, одалиски в окружении пухленьких ангелочков с фонариками…
Ночи были слишком длинны для сумбурных воспоминаний. Он пытался воскресить в памяти своих однокашников, но всплывала какая-то чепуха: цвет шейного платка, характерное словечко, манера завязывать галстук, обрывки споров, гримасы улыбок.
Под утро его вырывали из ночного хаоса детские голоса за стеной. Их предваряли шаги матери, босиком выходящей на кухню, монотонный шум газовой колонки, фырканье вскипевшего чайника. Наконец подавали голос малыши: «Мама, мы проснулись», «Мама, дай мне чистые чулочки!» Мать отвечала: «Поищи сам в комоде смотри только не порви…»; и снова писк: «Тут нету. Мама, мама, Дину ко мне пристает, он меня дергает за пижаму», «Неправда, мама, Ади мне сам подставил подножку, скажи ему…»
…Итак, за стенами дома был город, привычно вступающий в ночь. Город, живущий до самой поздней поры — но не для тех, кто занимался любовью, закрыв ставни, и не для юнцов, съежившихся на своих узких гимназических кроватях и согретых лишь теплом одеял. В этот час город реально существовал лишь для ресторанных гуляк, для транзитных пассажиров, томящихся на вокзалах, или для студентов, засидевшихся в публичных библиотеках. Дневные контуры домов размывало, все смещалось, улицы начинали петлять, и под каждым деревом таились влюбленные, с полным безразличием пропуская мимо освещенные трамваи, эти дребезжащие металлические ящики, набитые театралами, мнущими в толкучке свои безукоризненные вечерние туалеты.
Ночью Штефан был совсем один, и от всего города оставалось для него совсем немного: живое окно в доме напротив, свет из которого просачивался сквозь опущенные занавески к нему в комнату; скрип входной двери, назойливо оповещавший о возвращении каждого запоздалого жильца; шум машин — далекий, усталый, ночной. Штефан вслушивался и воображал себе, как эти машины мчатся по боковым улочкам в предчувствии момента, когда наконец огни города в последний раз отразятся в их ветровом стекле. Вот город уже позади, и теперь — только дорога, бесстрастно освещаемая фарами, и длинная цепь деревьев по обочине (стволы выхватывает из темноты и перерезает надвое не знающий усталости свет). Штефан словно участвовал в этой ночной гонке, сидя невидимкой рядом с шофером; сознание бодрствовало, фиксируя все подробности езды, накапливая воспоминания, которые с готовностью подменяют реальность ночи…
«Как ты думаешь, идет снег?» — спросил его староста группы.
«Не знаю, — ответил Штефан, — но, наверное, на улице хорошо».
Спальня, постели в беспорядке, наконец-то воскресное утро, запах пыльных одеял, голоса уборщиц, меняющих постельное белье…
«Ты вчера забыла чулки в умывалке, на батарее».
«Хотя бы по воскресеньям ты можешь менять рубашку?»
«Кто со мной вниз, купаться?»
«Я тебе не верю», — сказал староста.
«В каком смысле?» — спросил Штефан, наводя лоск на башмаках уголком шерстяного одеяла.
«Не верю, что у тебя желчный пузырь болит. Это только у женщин бывает».
«Может, я гермафродит, идеальный тип античности».
«Тебе нужно пойти к врачу, — вдруг забеспокоился староста. — Пусть проверят, возьмут все анализы. А то… не ровен час…»
«Если я умру, скажешь речь, — прервал его Штефан. — От имени группы 325-А. Только смотри, не слишком тяни, а то все начнут зевать, вообразят, что их согнали на собрание, и начнут лузгать семечки втихомолку. Как пить дать…»
Сегодня у них в программе утренний спектакль. Уже на пороге староста роняет:
«Если ты умрешь, страна потеряет большого художника».
«Сомневаюсь», — скептически говорит Штефан.
Староста заявляет с пафосом:
«В какой-то мере каждый из нас подписывает чистый вексель».
«Ты так думаешь?» — удивляется Штефан.
Как отличить искренность от демагогии, под которой тщательно прячут мелкие страстишки, как распознать маску, заимствованную из плохого романа или из фильма, который показывают на утренниках младшим классам? Штефан, наверное, плохой психолог, демагогия сбивала его с толку, и поэтому ему всегда приходилось быть настороже. Однако порой идеалы сотоварищей, почти подростков, глубоко волновали его. Они были ровесниками, но ему казалось, что они выше его именно потому, что у них есть эти самые идеалы. Тогда он думал о собратьях с любовью, даже со страстью, и чаще всего эти чувства охватывали его по субботам, когда он оставался один в спальне, из-за какой-то душевной лени отказывая себе в радости вырядиться (для кого?) в чистую рубашку, взять новый галстук и завязать узел — не придерешься… В такие минуты он чувствовал себя вещью, второпях брошенной соседями по комнате: после их ухода
