вам позор и развлечение. Вот и развлекаемся. Точнее, я одна развлекаюсь. Дочь наша, мать Арсена, отказалась к себе впускать неудавшуюся невестку. А я сжалилась. Ну не оставлять же на улице? Как-никак, она носила в себе нашего с тобой, Мушег, правнука.
На этих словах Алвард с дуршлагом вышла с огорода во двор и широким жестом показала на собачью будку и на детский велосипед, прислоненный к ней, как доказательства того, как она развлекается с внучатой невесткой и правнуком.
– Ее везде обводят вокруг пальца. Пошла она, самостоятельная такая, мне ничего не сказав, собаку эту покупать. Так и на птичьем рынке ее облапошили. Видите ли, слово ей понравилось, которое пройдоха-продавец выкрикивал: «кототик-кототик»[14]. Гургену шесть, значит, на тот момент она уже пять лет тут прожила, а армянский толком не выучила. Ты только представь, ай Мушег! – приехала и мне говорит, что «кототик» напомнил ей «кололак»[15]. Запомнила же, зараза такая, с чем я суп делала.
Алвард поднялась на крыльцо, держа дуршлаг в одной руке, а другой снова махнула в сторону собачей конуры:
– Она же еще самого шустрого щенка выбрала из коробки, так и сказала мне, – Алвард растянула губы, сузила глаза, сморщила нос и, передразнивая акцент и интонации невестки, выдала тонким голоском: – «Какой комочек проворнее был, тот и вытащила. Чтобы был хорошим товарищем моему Гургену, он же подвижный такой». Да уж, подвижный – дальше некуда.
Алвард разошлась не на шутку. Поставила дуршлаг в раковину на кухне, открыла кран и взялась активно промывать зелень, не переставая возмущаться. Еще больше повысила голос, словно ее невидимый собеседник не услышит из-за шума воды.
– Этот Гурген со дня рождения всех крутит. Хорошо, что ты, Мушег, не дожил до этого дня. Тьфу ты, что я говорю, совсем сдурела. Плохо, что ты рано ушел, но тебе бы не понравилось, какой тут гжаноц[16] наступает, когда этот мальчишка в доме. Он переплюнул всех наших детей и внуков, даже своего отца, Арсена. Мушег-джан, ты же помнишь младшего из внуков, Арсена? Ты ведь тогда еще вставал с постели. Так вот этот Гурген еще более несносный.
То ли от того, что она наклонялась над грядками, то ли от того, что взволнованно говорила, а может из-за смены погоды, но Алвард вдруг почувствовала головокружение. Она закрыла кран, отошла, придерживаясь за край столешницы, сделала два неуверенных шага до стола, оперлась на него, еще шаг – и грузно опустилась на табуретку, теперь уже двумя руками облокотившись на стол.
– Валийя говорит, что это – давление, – вслух объяснила Алвард. – Она купила такую штуку, чтобы мерить мне это давление. Заставила к врачу пойти. Тот сразу же закивал – да, давление, выписал таблетки, капли. Понятное дело, что он был в сговоре с аптекой на углу. Валийя же наивная, куда он направил, туда и собралась. Я ее остановила – нет, посмотрим еще в двух других аптеках. Как и говорила, в одной из тех, что подальше, они продавались упаковкой и стоили дешевле. Но я не позволила и там покупать. Сказала: «Валийя-джан, лучше в нашем поселке у Жасмин возьмем».
Алвард выпрямила спину и, забыв о том, что ей нездоровилось, опять, имитируя голос невестки, выдала фальцетом:
– «Нет, Алвард-тати[17], я не хочу в аптеку Жасмин. Она опять съязвит что-нибудь на мой счет, в прошлый раз завела пластинку, что мальчику без отца трудно расти. Как будто бы у нее трое неженатых засидевшихся сыновей, и она готова сосватать одного из них мне, матери-одиночке». Одним словом, так ничего и не купили… никаких лекарств… ладно…
Алвард встала, подошла к кухонному пеналу, медленно, стараясь не наклонять голову, достала с нижней полки большую разделочную доску и, все так же проверяя свободной рукой близость столешницы, вернулась к столу. Валя купила в дом разноцветные пластмассовые доски, целый набор в подставке. Они яркими красками и изображениями рыбы, коровы, фруктов и овощей оживили старый гарнитур. Но Алвард оставалась верна своей деревянной, которую Валя убрала в шкаф.
– Я ей ответила тогда: «Почему мать-одиночка? А как же Арсен? Он, конечно, такой-сякой негодяй, но он же отец ребенка. И в том месяце деньги перечислил, сама ходила в „Анелик“ получать». Э-э-э, Мушег-джан, я не знаю, что мне делать и что мне говорить ей. Она, конечно, апуша[18], что связалась с нашим хужаном[19], но…
Монотонная работа с ножом отвлекала от мыслей. То есть они были, но совсем о другом, например, хруст разрезаемых стебельков укропа и плотных листьев кинзы напомнил ей, что поздняя зелень всегда грубоватая, в отличие от нежной весенней. И она подумала, что Валя появилась в ее жизни, когда она, Алвард, считала себя доживающей свой век старухой. Ей порой казалось, что про нее забыли, вспоминали только от праздника до праздника, от похорон до похорон, когда собирали весь гердастан[20]. Алвард представила себя пожухлой после заморозков осенней травой. И вдруг рядом оказалась эта белобрысая девчонка. Как первая поросль, дрожащая на прохладном мартовском ветру.
Наконец, скинув нарезанные овощи и накрошенную зелень в кастрюлю, Алвард залила их еще с вечера сваренным бульоном и зажгла конфорку – по старинке, спичкой, хотя Валя купила газовую зажигалку, такую же желтую, ачк цаки[21], как сапоги.
Захотелось свежего воздуха. Головокружение прошло, и Алвард осмелилась выйти на веранду. Накинула на плечи вязаную кофту, оставив пустыми рукава. Вышла на открытую часть, облокотилась на парапет. Взгляд сразу же выхватил, что ворота не заперты на засов. Сама же оставила зазор между створками, чтобы Котот пролез, когда вернется.
– Мушег-джан… каждый раз, когда я вижу их приоткрытыми, я жду, что вот-вот появится Гурген в окровавленной рубашке. Вай ачкерс коранан[22]! Ты бы увидел, тоже бы испугался, как я. У меня и сейчас волосы биз-биз торчат[23], только вспомню, как Гурген протискивается в ворота. Обе руки заняты, он что-то к себе прижимает. И поэтому он локтями раздвигает створки. Я не пойму, что он держит. Рубашка в крови, ткань так пропиталась, что с нее капает на землю.
От этого воспоминания Алвард снова стало нехорошо. Сердце заколотилось. Она отпустила перила и попятилась, пока не почувствовала скамейку. Присела. Убедилась, что действительно сидит, устроилась поглубже и спиной прижалась к столу. Зевнула протяжно, болезненно. Не хватало воздуха. Заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть.
– Я тебе уже раз сто эту историю рассказывала, – приподняв глаза к навесу над верандой, обратилась она к покойному мужу. – Да
