и про себя сколько раз прокручивала. И все равно возвращаюсь к этому дню. Эта лячарка[24] Валийя как закричит, как заорет, как заголосит. Она его увидела из окна кухни. И кинулась к сыну. Так неслась, что по пути скинула со стола тарелки. Из чешского сервиза, помнишь, мы с тобой покупали в ЦУМе, еще когда он был ЦУМом, а не «Детским миром». Ой, балда я, о чем говорю, корчи[25] этот сервиз. Но от этого грохота, когда он разбился, я еще больше перепугалась. Представляешь, я думала, что нашего мальчишку, нашего Гургенчика, ножом пырнули в живот…
Алвард сделала паузу. Откашлялась. Попыталась встать, но передумала. Она тяжело вздохнула и продолжила:
– Тогда еще своей машины не было. Валийя ее купила, когда в поселковой школе Гургена затравили, бози тха[26] называли. Валийя перевела его в ереванскую школу, заодно там преподают вторым языком русский. Но туда ехать надо. На автобусах и маршрутках долго получается. Ну, Валийя пошла на курсы в автошколу. На права сдала, самостоятельно. Шутила, что гаишники пытались клеиться, она их отшила. Потом боялась, что в отместку завалят ее на экзамене, но они не стали.
Алвард терла лоб и виски, пытаясь снять напавшую на нее сонливость. Чтобы расшевелить себя, продолжила разговор:
– Вот машину купить я ей одной не позволила. Вызвала Арама, сына Манушак, у которого мастерская в гаражах. Мушег-джан, ты их не знаешь. Попросила, чтобы этот Арам помог ей выбрать. Арам сначала кит-мрут делал[27], но потом целый месяц по выходным с ней и без нее мотался по авторынкам, пока они не купили эту красную машинку. Валийя ее называет «мой гольфик». Дура дурой, но многим нашим армянкам фору даст. Хотя, говорят, сейчас стало больше женщин за рулем.
Разговорившись, Алвард успокоилась, даже забыла, чего это она расселась на веранде. Поднялась и пошла проверять кастрюлю на плите. Увидев кухонный стол, вспомнила про чешский сервиз и незаконченную историю.
– Ой, Мушег-джан, я же про белку на досказала. Когда Валийя бросилась ему навстречу, он встал посреди двора и закричал: «Мама, там белка, не трогай ее!». И крепче сжал руки на животе. А там все в крови. Белку он в лесу нашел. Поймал ее – ты только представь, какой шустрый, что белку поймал – и решил принести домой. Чтобы не сбежала, положил к себе за пазуху, даже ниже, ближе к животу, чтобы ремень брюк придерживал. Зверек-то дикий, вырывается, царапается: своими острыми зубками и когтями она весь живот моему мальчику разодрала. Он, апуш йерос[28], терпел все это, пока не добежал до двора.
Алвард нервно наматывала завязку передника на палец. Она знала, что почем зря заново переживает происшедшее каждый раз. Поэтому снова села, но теперь за кухонный стол.
– Гурген по-русски кричал «белка, белочка». Хорошо, что Валийя любит конфеты к своему чаю. Одни из них называются «Белочка». Так что я сразу поняла, о чем речь. Выбежала во двор, сорвала первую попавшуюся тряпку с бельевой веревки и намотала на руку. Мушег-джан, это я у тебя подглядела, помнишь, как ты бешенную крысу гнал из подвала. Ты так свою руку защитил. Потом я подошла к Гургену и…
Алвард решительно встала, отодвинула стул и, грозно насупив брови, открыла рот:
– …и скомандовала: «Не двигайся, отпусти белку, я ее заберу».
Алвард сделала паузу, какая была и в тот момент, когда она нависла над правнуком.
– В кои-то веки мальчишка меня послушался. Но тут я, парав[29], сплоховала. Ты же знаешь, Мушег-джан, какие пугливые бабы бывают. Белка как цапнет меня за палец, зубками сквозь ткань. Я ойкнула и упустила ее. А эта тварь враз приземлилась на все четыре лапы и пустилась наутек. Взлетела на наш чинар[30], с него по ветке через забор и… э-э-эх!
Алвард махнула рукой, показывая, как удрала белка. Зашаркала к плите. Вот-вот суп вскипит, надо добавить специи, соль, проверить на вкус. Булгур уже должен быть в меру мягким.
– Мушег-джан, ты такого не видел! И глаза бы мои этого не видели. Весь живот исполосован. Хирург долго промывал раны Гургену, потом накладывал швы, опять что-то чистил, чем-то вонючим обрабатывал. А наш мальчик перенес все аранц ми цптун[31]. И всю дорогу домой молчал. Вот это было страшно! Он не только от боли не стонал, но и вообще не говорил. И после того, как домой приехали, не открывал рта, и остаток дня, и весь следующий день. Я уж испугалась, что он онемел. Потом мы слышали, что он по телефону говорил с одноклассником. «Бойкот нам объявил», – объяснила мне Валийя. И еще сказала, чтобы я не думала, что в чем-то виновата. Все равно лесную белку нельзя держать ни дома, ни во дворе, как бы он ни хотел своего питомца.
Алвард потушила огонь под кастрюлей, осторожно заглянула под нее, убедилась, что газ перекрыт, пламени нет, после чего отправилась на веранду ждать возвращения невестки и правнука.
– Мушег-джан, такого упрямого ребенка я еще не видела. Столько детей, внуков вырастила, ну, правнуками уже не занималась, но и без того много детей повидала. Но такого упертого еще не было! Неделю молчал, ни слова не сказал. В следующую субботу Валийя с утра уехала. Вернулась днем. Вошла в дом и крикнула: «Гурген, смотри какого Котота я тебе привезла!» У нее самой, у Валийи, были круглые от восторга глаза, у мальчика еще больше, и у этого щенка тоже. Уверена, что и у меня.
Алвард откинулась назад, чтобы через дверь заглянуть в гостиную, где на стене висели часы. Глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.
– Мушег-джан, я так разозлилась, что даже прикрикнула на нее: «Кто тебе разрешил приносить в мой дом собаку?» Грубовато получилось, но что ты думаешь?! Она даже ухом не повела, и сказала мне: «Как можно не пустить к себе такого мохнатого кототика?» И, как будто бы меня рядом нет, предложила Гургену: «Сынуль, давай его назовем Котот». Я ей объясняла, что это глупо, что нельзя щенку давать кличку Щенок. Котот – это же щенок, медвежонок. А она заладила: «Мне как продавец показал этот неугомонный комок шерсти и сказал это слово «котот», так я сразу же поняла, вот кто будет нашим! Ну что, сынуль, назовем так?» А тот стоял, разинув рот и выпучив глаза, и теперь уже от счастья говорить не мог, только кивал.
Алвард еще раз взглянула на настенные часы в гостиной, забыв, что минуту назад уже сверялась с
