и со слезами пыталась ее вытащить палкой. Испорченную тушку бабушка Венера отдавала мне на ужин. Кажется, я тогда переела курицы и смотреть на нее уже не могла.
Позже, спустя много лет, уже в Москве, я вспоминала тех сельских куриц и опять плакала. В те годы в магазинах можно было купить только тощую синюю курицу, которую нужно было держать над газовой плитой, а не над костром. И сколько ее ни вари, бульон останется мутным и жидким. Сколько ни клади специй, получится пресно. А мясо… Ну, если кто-то из знатоков этикета написал в книге, рассказывающей молодой семье о кулинарии, что курицу допустимо есть руками, то я понимаю, почему автор так поступил. Ту синюю курицу было невозможно разрезать ножом, только взять в руки, вгрызться зубами в мясо, оторвать от кости, а потом жевать, пока челюсти не заболят.
Да, в селе тоже попадались курицы, прожившие долгую жизнь и честно отбегавшие свои километры по курятнику. Несушек все же резали реже. Хороших несушек берегли как зеницу ока. А тем, которые несли крупные яйца, и вовсе ни в чем не отказывали. Кормили самым лучшим кормом. Не каким-то комбикормом, а пшенной кашей, как цыплят. Петухов, перестававших исполнять свои прямые обязанности, тоже пускали на суп. Мясо петуха всегда жесткое. Но зато какой бульон! Как и от той курицы, которая много бегала. Бульон считался лечебным. Его варили несколько часов, с травами, замотанными в кусок марли. Туда же, в марлю, вкладывали морковку целиком и картошину, чеснок и остальное по вкусу. Потом марлю вытаскивали и получали бульон, которым выпаивали больных всеми видами болезней. Худосочных детей тоже приговаривали к такому бульону. Я долго не могла понять, что такое суп. В моем детстве был только бульон.
Если честно, за многие годы я забыла, как обрабатывать курицу. А тут вдруг на рынке в том самом европейском городке закончились цыплята, и я согласилась на курицу. Никогда не покупала. Они лежали на прилавке гладкими чистыми тушками, с этикетками, на которых были приведены краткие сведения о происхождении и дата поступления на прилавок. И тут выяснилось, что тушки неразделанные. Они просто так уложены, чтобы не видно было ни ног, ни головы, ни шеи с пышным оперением. Мясник показал мне голову, будто эта голова могла подтвердить то, что было написано на этикетке.
– Можете ее отрубить? – попросила я.
– Нет, – ответил мясник, молодой парень.
Обычно со мной шутят те, кто постарше, а этот уже в своем возрасте оказался дерзким.
– Я могу сама, если дадите нож. У меня дома плохие ножи, я не разделаю, – заметила я совершенно серьезно. Кажется, я вспомнила свое детство и у меня изменился взгляд. Да и ножи и вправду не подходили для разделки курицы.
Парень перепугался, что сейчас я отрежу голову не только курице, но и ему, видимо, я чересчур серьезно говорила, и замахал на меня руками. Мол, сейчас все будет. И это было красиво. Я вспомнила характерный жест. Перед тем как отрубить голову, курицу как бы растягивают – тянут за ноги и за шею в разные стороны несколько раз, как резину для тренировки бицепсов. И лишь после этого достают трахею, отрезают позвоночник, оставляя кожу на шее, убирают внутренности. Желчь выбрасывают, а сердце, желудок, печень складывают в отдельную коробочку. Что еще удаляют сразу же? Жопку. Не знаю, как называется правильно. Гузка? Но у нас в деревне это называлось «жопка», и ее ни в коем случае нельзя было оставлять. Как и фаланги крыльев. Обязательно отрезать. До локтя. Опять же, не знаю, как это называется правильно, но руки курицы до локтя нужно обязательно отрезать.
Я стояла, наблюдая за тем, как молодой мясник потрошит курицу, и вспоминала. Да, я умею ощипывать курицу и руки помнят, как держать ее над костром. Костра уже нет, зато есть газовая горелка – очень удобно.
А напротив, за прилавком, стоял парень, которого я раньше не видела. Он не выходил к покупателям. Он занимался обработкой мяса. И сейчас обматывал кусок говядины специальными нитками. С промежутками ровно по сантиметру. Мясник делал аккуратные, почти невидимые узелки. И работа у него спорилась. Нитка ни разу не запуталась. Его руки бережно пеленали и заворачивали кусок говядины так, чтобы коллеги могли нарезать нужные куски для клиентов уже по обозначенному нитками трафарету. Когда парень закончил обматывать мясо, он его слегка похлопал, потом погладил. Я была уверена, что именно этот ломоть окажется для кого-то очень вкусным. Не удержалась и попросила три кусочка. Так и оказалось – мясо было волшебным, приготовилось мгновенно.
Вообще, мне важно уважение к продуктам, к мясу особенно. В селе на праздники, похороны, поминки всегда резали барашка. Не зарезали, а именно резали, так этот процесс назывался. Без барашка никак. И этого барашка выбирали заранее, смотрели в глаза хозяину, на самого барашка, как он ест, как гуляет, чтобы получить идеальное мясо. Если были малейшие сомнения, от барашка отказывались. Иногда доходило до смешного, хотя кому-то было и не до смеха.
В нашем селе барашков держал дядя Алан. Он был кристально честным человеком и знал про баранов то, что они сами про себя не знали. Он умел их стричь так, что чуть ли не укладку им делал, как смеялись женщины. Во всей округе не было таких красивых баранов, как у дяди Алана. Его жена, тетя Лора, жаловалась, что ее муж любит их больше, чем ее. Что, впрочем, было правдой. Дядя Алан, конечно, любил жену, но не обнимал ее так страстно, как своих баранов. На свадьбы, поминки и прочие торжества их заказывали только у дяди Алана. Он каждого питомца отправлял на «резать», будто на его, барана, свадьбу. Так заботился, был таким нежным, что тетя Лора опять ревновала мужа к животному, приговоренному к убою.
– Он все время с ним, на меня даже не смотрит! – жаловалась тетя Лора соседкам. – Он его даже красиво подстриг.
– Ты хочешь, чтобы он тебя подстриг, как овцу? – уточняли, хихикая в кулак, соседки.
– Нет, конечно! – ахала тетя Лора. – Но он никогда на меня так не смотрел!
– Так тебя и не собираются зарезать! – отвечали соседки.
– Это да, – соглашалась тетя Лора.
В общем, бизнес дяди Алана процветал. Все хотели непременно барана с его двора. Из других сел приезжали, заказывали. Вдруг прибыл очень важный заказчик прямо из города. Он хотел не одного, не трех, а целых пять баранов. Самых крупных. Для какого-то очень важного праздника. Поскольку слава дяди
