Баран любил птиц и устроил во дворе кормушку. Тетя Лора собиралась расширить свой приют после того, как дети стали приносить ей ужиков и ящериц. Дети бегали к ним во двор как в зоопарк. Кого там только не было. Да, сейчас бы это назвали контактным зоопарком. Баран-ветеринар каждому ребенку выдавал корм, который можно давать животным, и очень серьезно объяснял, почему их нельзя кормить хлебом или пирогами. И вообще почему нельзя кормить животных человеческими сладостями.
Я тоже бывала в этом зоопарке. Только меня туда отправила бабушка в качестве наказания. Я опять что-то не так сказала и очень долго после этого стригла овец. И как дядя Алан, разве что укладку им не делала. Этот навык мне, к счастью, в будущем не понадобился. Но, если что, я умею орудовать машинкой для стрижки. Хуже пришлось моей подружке Фатимке, которая тоже что-то не так сказала, и ее отправили собирать шерсть и обрабатывать так, чтобы она стала пригодна для вязания. Фатимка рыдала, рвала шерсть специальной чесалкой и твердила, что больше никогда и ни за что не станет есть баранину. Ее уже тошнит от самого запаха. Да, это так. Запах баранины и ягнятины очень разный. Поэтому на базаре я всегда прошу дать мне понюхать мясо. Я его тоже могу отличить по запаху.
Что такое идеальное мясо? Ему ничего не нужно. Соль, немного перца, немного свежих трав, лучше всего тархуна, можно лука, чеснока. Мясо само себя приготовит. Ему не требуется соусов или подлив. Оно не терпит маринадов. Хорошее мясо нужно только посолить и бросить на угли. Все. Оно уже идеальное. Какая степень прожарки? У идеального свежего мяса она может быть только одна – сверху слегка припекшееся, внутри розоватое, сочное, но не сырое и не «перешедшее». Как этого добиться? Мясо надо чувствовать, разговаривать с ним. Не знаю, как с курицами, не пробовала, но с бараниной я всегда разговариваю. Говорю, что мне нужно идеально. И баранина меня слышит. Из баранины я могу приготовить все что угодно. Из любой части. Слава богу, она не знает, свидетелем скольких смертей ее собратьев я была в детстве.
Святой Иаков и мадам Жозефина
На этом самом рынке в европейском городке, куда уже водят экскурсии, туристам показывают восстановленные росписи, элементы декора, бережно отреставрированную вывеску «Рынок». Но самое ценное здесь другое. Странно, что я тоже не сразу увидела эти две памятных доски. Они висят прямо перед входом, но не основным, а боковым, где как раз торгуют готовыми пирогами, зеленью, овощами. Рядом название крошечной улочки на двух языках – улица Моряков или Мореплавателей. Наверное, они и были главными покупателями готовой еды. Или привозили сюда из соседнего старого порта свой улов и заграничные товары. Так вот памятная табличка: «Мадам Жозефина, по прозвищу…» Тут я замешкалась с переводом. Самая вероятная версия, что у мадам была татуировка. И на видном месте, раз ее прозвали именно так. Учитывая, что мадам Жозефина торговала на этом рынке с 1917 года, можно представить, что не все женщины в то время могли похвастаться татуировкой, а уж тем более на видном месте. К сожалению, мне не удалось найти подробности ее биографии. Никто из торговцев не знал этой истории. Многие и памятной доски не замечали. Так бывает. Местные жители не ходят на море и берегутся от солнца. Стоящие за прилавком торговцы годами не замечают, что находится снаружи. А на туристов, фотографирующих рынок, смотрят равнодушно. Они привыкли. Их не удивить ни фресками, ни орнаментами, ни историями. У каждого поколения они свои. Иногда короткие, а иногда очень длинные. Например, как у мадам Жозефины. Согласно записи, она торговала на этом рынке до 1970 года. Можете себе такое представить? Каждый день, кроме понедельника, с шести утра до часу дня. Пятьдесят три года на одном месте. Пережить Первую мировую; появление здесь многочисленных русских эмигрантов, посещавших местную православную церковь и упокоившихся на двух здешних кладбищах; «ревущие» двадцатые, когда в эти места повалили туристы; экономический кризис тридцатых; итальянскую оккупацию, когда соседи вдруг стали врагами; немецкую оккупацию, еще более жестокую и разрушительную; послевоенное восстановление и «славное тридцатилетие» европейского экономического подъема и начавшегося туристического бума, продолжая каждый день приходить на рынок и торговать, вести свое дело… И она всегда была нужна, потому что и местный житель, и обездоленный русский эмигрант, и заблудший итальянский солдатик, с которым почти не было языкового барьера, и британский турист – все хотели дешево и сытно поесть…
Мадам Жозефина продавала исключительно «пишад», или «пичаде». Это такой вариант пиццы или открытого пирога. В основе обычно достаточно пресное тесто, томатный соус, непременно анчоусы. Каждый пирог щедро нашпигован чесноком, причем зубчики нечищенные, запечены прямо в кожуре. И этот зубчик – главный признак пишады, воткнутый в середину каждого кусочка. Сейчас на этом рынке, на том же самом месте, где стояла Жозефина, тоже продаются пишады – и с морепродуктами, и классические, и еще миллион видов. Местный специалитет, экзотика, коронное блюдо региона, города. Лепешка для перекуса. Откровенно говоря, не очень привлекательная на вид. И вкус на любителя. Для поклонников анчоусов – самое оно. Для меня слишком солоно, слишком резко.
Я представила себе мадам Жозефину, которая на рассвете или, возможно, с вечера пекла пишады и выходила с ними на рынок. Каждый день на протяжении пятидесяти трех лет. Мне хотелось придумать ей биографию – как она переживала все мировые события, проходившие перед ее глазами, но, наверное, толком не повлиявшие ни на ее жизнь, ни на ее продажи. Что она обо всем этом думала, что чувствовала, как растила детей, кто был ее муж, ее родители, как часто она ходила в церковь, видела ли паломников, которые шли через ее город из Италии дальше на запад дорогой святого Иакова к месту, где находятся его мощи – бог знает куда, на самую оконечность Испании, до собора в Сантьяго-де-Компостела…
Здесь есть улица Святого Иакова, переходящая в лестницу Святого Иакова, ведущую от моря к верхней дороге. Возможно потому, что паломники не могли пройти низом, через огромные скалы. Нужно быть истовым католиком, чтобы преодолеть этот отрезок пути. Я много раз поднималась, прощаясь с жизнью где-то на середине этой лестницы. Она заросла фиговыми деревьями. На каменных ступеньках, отполированных кроссовками туристов и жителей более респектабельных, чем внизу, домов, валяется инжир, но мелкий, недозрелый. Однако скользкий. Если наступить и шмякнуться головой о каменную лестницу, точно продолжишь
