ужасом и восхищением видел на экране чёрный короб с оранжевыми языками огня, россыпи бегущих людей, лиловые вспышки полицейских машин. Он был причастен к пожару, был поджигатель. Он привел к «Галактике» таджика Усулова, огнепоклонника Аркаима, и тот возжёг священный огонь. Ушац был огнепоклонник, поклонялся огню, в котором сгорело его несчастье.
Он был счастлив. Был царём Аркаима, сыном солнца, правил народами мира, насылал на мир очистительный огонь. Это была его мистерия, его метафора, триумф «эстетики магического конструктивизма». Но торжество было минутным. Его участие в поджоге могло открыться. Полковник Морковин угадает его связь с мусульманским подпольем. Ушаца изобличат и уничтожат.
Страх изобличения превратился в панику, когда в новостях показали допрос террористов. На стуле со связанными руками сидел Сафар. Дознаватель кричал. Сафар улыбался, блестел золотым зубом. Дознаватель схватил нож, оттянул Сафару ухо и полоснул. Из пореза хлынула кровь. Сафар беззвучно кричал, золотой зуб блестел. Дознаватель держал в руке отсеченное ухо. Ушац почувствовал острую резь в ухе, словно по нему скользнуло лезвие. Ему стало страшно. Таджик под пыткой назовёт его имя. Нужно было спасаться. Не было в городе ни единой души, к которой он бы мог обратиться. Всех поглотил очистительный огонь. Оставалась его любимая, его наивная, его добрая Анна Павловна, носящая во чреве его дитя. К ней, любимой, наивной, доброй, устремился Ушац, спасаясь от полковника Морковина.
Они встретились с Анной Павловной в хинкальной у Трёх Вокзалов. Анна Павловна хватала за шейку белый фунтик теста, надкусывала большими зубами, громко высасывала сок, жевала мясо. Ушацу было неприятно слышать её чавканье. Но её подурневшее за последние месяцы лицо было добрым, наивным, простодушным, как у деревенских женщины. Рядом с ней Ушац чувствовал себя в безопасности, под сберегающим покровом её любви.
– Я ходила в магазин, выбирала для нашего сына колясочку. Красные, голубые, зелёные. Тебе какая нравится?
– Купим красную. Не люблю голубое.
– Ты слышал про пожар? Какой ужас! Столько людей сгорело. Говорят, таджики подожгли. Стрелки с автоматами. Этих таджиков понаехало, в каждом дворе. Я иду, а они на меня смотрят, будто хотят пырнуть.
– Они работают слесарями, монтёрами, дворниками. Знают чердаки, подвалы, где проходят трубы, газ, электричество. Если что, всю Москву взорвут.
– Страшно, Лёнечка. Как нашему сыночку жить?
– В России будет ад кромешный. Взрывы, покушения, война. Из России надо бежать. Уедем за границу. Там родишь, там будем сына растить. Дадим образование. Вырастит хорошим человеком. А здесь одно зверство.
– Куда же мы поедем, Лёнечка? На что будем жить? А как же Артур Витальевич Наседкин? Мы ведь с тобой нелегалы.
– Артур Витальевич выбыл из игры. И мы с тобой выбываем. Собирайся, едем за границу.
– Как я поеду? У меня и заграничного паспорта нет.
– Подашь документы на паспорт. А пока уедем куда-нибудь в глушь.
– В Мещовск, в мой город. Я Лопухина, царица Мещовская. А ты царь Мещовский.
– Я царь Аркаимский, ко мне все цари на поклон идут.
– Ты, Лёнечка, царь царей.
– Уедем за границу, я книгу сяду писать.
– Про любовь?
– Книгу назову «Двойной агент». Напишу, как меня вербовал полковник Морковин, как он убил Рема Аркадьевича Пилевского и Артура Витальевича Наседкина. Расскажу про его служебную квартиру в Свиблово с проклятой кладбищенской розочкой. Я много знаю, очень много! Назову имена агентов, которых полковник Морковин внедрил в круги интеллигенции. Это будет бестселлер. Ты веришь в мои способности?
– Ты гений, Лёнечка!
Они приехали в Мещовск осенним туманным днём. Городок с сырыми фасадами, утлыми заборами выглядел уныло, сиротливо, словно из него съехали все здоровые молодые люди, а остались немощные неудачники и больные. Родовой домик Анны Павловны стоял на окраине, крашенный в линялый синий цвет, с жёлтой, пущенной по воздуху трубой газопровода. Перед домом рос корявый тополь, на нём сидели две вороны. Не улетели, а сердито закаркали. В доме было тепло, Анна Павловна накануне позвонила соседке, и та включила отопление. Убранство комнат было таким, каким обставили их обитатели почти полвека назад. Дешёвая люстра под потолком. Старомодные шкафы с косыми створками. Салфеточки с кружевами. Телевизор с пыльным, давно не загоравшимся экраном. Кровать была застелена красным стёганым одеялом, и Ушацу захотелось лечь и увидеть себя сверху в «чёрном» на «красном». Он освободил стол у окна от нелепых остановившихся часов в деревянном футляре, сдёрнул нестиранную скатерть и поставил на него компьютер. Здесь он станет писать свой бестселлер «Двойной агент», невероятную историю, полную смертельных опасностей, международных авантюр, хитроумных комбинаций.
– Лёнечка, за этим столом я когда-то готовила уроки, – Анна Павловна радовалась, что теперь родной человек, сидя за столом, будет видеть тополь, его корявые ветки, сидящих на ветках ворон.
Анна Павловна потчевала Ушаца наспех приготовленными бутербродами, поила чаем из большой чашки, разрисованной алыми маками.
– Лёнечка, из этой чашки я пила в детстве. Пей, и ты узнаешь мои детские мысли.
– О конфетах, о куклах?
– О тебе, Лёнечка. Мечтала о тебе с самого детства.
Они отправились на прогулку по городу. Брызнул холодный дождик. Из туч на мгновение вышло солнце, город засверкал, стал золотым, стал «городом двух цариц». Ушац восхитился преображению города, его теремам, слюдяным оконцам, золочёным кровлям. Солнце скрылось, и снова стояли обшарпанные дома с нелепыми, пущенными по воздуху газопроводами, с допотопной машиной, прогремевшей по разбитой улице.
Пришли к монастырю с мучнистыми серыми стенами и приплюснутыми, щекастыми главами. Хотели войти в ворота с надвратной иконкой, но перед ними прошёл монах в черной, забрызганной рясе, с большим зелёным арбузом. Он нёс арбуз цепко, победно, как добычу. Ушацу показался забавным монах с арбузом, которого ждали другие монахи, желая отведать сладкий плод.
Часовня коряво, неровными уступами, высилась над домами. Едва не задевая её, летели низкие тучи, кружили сносимые ветром вороны. Блюдо циферблата тускло белело среди изъеденного камня. Чернели цифры, застыли стрелки. Ушац достал телефон, посмотрел время. Оно совпало с тем, что показывала часовня. Казалось, жизнь городка продолжается, пока идут на часовне часы. Встанут, и город обезлюдет, зарастёт лесом, из деревьев будет торчать часовня с остановленными часами.
Они шли по прямой улице, которая упиралась в обрыв. Город кончался, открывалась туманная даль с желтевшими, опадавшими лесами. Анна Павловна поведала Ушацу, что улица, по которой шли, в давности называлась Царской, её переименовали в улицу Ленина, потом Сталина, потом Двадцатого Партсъезда. Теперь она звалась улицей Дружбы. Анна Павловна рассказала, что в Гражданскую войну сюда, на откос, чекисты вывели пленных белых офицеров и расстреляли. Ушац смотрел в волнистые дали, мутные от дождей, от непогод, от людского сиротства, от вечных заблуждений, вечных расстрелов, незавершённой истории наспех скроенной огромной
