весёлый взгляд таджика, блеск золотого зуба. Он решил, что следует позвонить полковнику Морковину и доложить об опасной встрече. Но передумал. «Сгори!» – гнал машину в Москву.
Глава шестидесятая
Вечером, в концертном зале «Галактика», давалось представление рок-оперы «Хождение в огонь». Ирина уехала из дома раньше, на репетицию перед началом спектакля. Ядринцев собирался приехать позже. Утром Ирина в домашнем халате, с влажными, пропущенными сквозь гребень волосами, вышла к Ядринцеву, и он залюбовался её босыми стопами, в которых таилась упругая легкость танца.
– Мне снился сон, – она проходила мимо, и он поймал её душистую, чуть влажную руку и поцеловал.
– Какой сон, милая?
– Будто я нахожусь в помещении. Оно просторное, с деревянными стенами, но совершенно пустое. Ни окон, ни дверей, ни стола, ни кровати. Только деревянные стены и прямые углы. Снаружи ко мне рвутся люди. Стены глухие, но я вижу их лица. Мама в её сером платье с чудесным кружевным воротником. Школьная учительница, у неё был маленький нос, похожий на клювик, и мы звали её «наседка». Батюшка, который меня исповедовал в детстве, и я в слезах призналась, что стянула из буфета соевую конфету. Мальчик с нашего двора, он по-детски влюбился в меня, и я заставляла его доставать из лужи мой мячик. Множество других людей, хороших и дурных, даже ужасных. Все рвутся ко мне, но стены не пускают. Мне так одиноко, так грустно, так печально.
– Я разгадал твой сон, – он продолжал целовать её руку. – Тебя ожидает сегодня триумф, и они хотят приобщиться к твоему триумфу. Но художник в минуты творчества остаётся один. Ему не нужны даже самые близкие. Кончится спектакль, и тебе будут тесно от людей, от букетов, от поздравлений.
Днём Ядринцеву позвонил директор Балтийского завода Илья Захарович Волобуев. Ядринцев узнал его по глухому стариковскому голосу. Но теперь из этого голоса исчезла болезненная сиплость, звучали бодрые рокоты.
– Через две недели спускаем ледокол на воду. Приглашаю вас, Иван Степанович. Будут все, кто спасал и строил ледокол и теперь отправляет его в плавание. Историческое событие, Иван Степанович. Как вы любите говорить – «Ледокол русской истории».
– Поздравляю, Илья Захарович. Вы и есть ледокол русской истории. Приеду и услышу, как вы ударите в рынду.
– Все, кто строил ледокол, ударят в рынду.
– А вам отзовутся все колокола Санкт-Петербурга!
Ближе к вечеру позвонил отец:
– Собираюсь слушать оперу. Когда я в последний раз слушал оперу? Ты уехал в Африку ловить своих бабочек, а мы с твоей матерью отправились слушать оперу «Князь Игорь». Мать по этому случаю подарила мне малиновый галстук. Я его теперь отыскал и надену. Будто наша мама тоже будет в зале и порадуется за тебя, сынок.
День прошёл в телефонных звонках. Было празднично, тревожно, радостно. Ближе к вечеру Ядринцев надел белоснежную рубашку, парадный костюм, положил в карман талисман – зелёный камушек, взятый со склонов Хибин. Сел в машину и отправился в «Галактику».
В тёплом московском сумраке Кольцевая дорога шипела, искрила, как точильное колесо, сыпала сверкающие ворохи. «Галактика» казалась огромной голубой глыбой льда. Летели серебряные звёзды. Среди них и среди радуг танцевала воздушная плясунья. На обширной автомобильной стоянке было тесно. Подъезжали машины, выходили люди и шли все в одну сторону, к голубой громаде концертного зала. Ядринцев смотрел на людей. Все были нарядны, взволнованны. Текли вечерние туалеты, плыли букеты. Ядринцева обогнала группа молодых военных. Ловкие, подвижные, в ладной пятнистой форме, с крестами на груди, они явились с поля боя. Прошли две медленные, укутанные в чёрное, женщины, молодая и старая. Держали друг друга под руки, не давая упасть. Проследовал священник, бурно развевая рясу.
Ядринцеву всё это казалось чудесным. Люди отложили насущные заботы, отменили деловые встречи, оставили домашние застолья и явились, чтобы услышать оперу. Ожидали найти в ней отклик на свои чаяния, покончить с мучительным неведением, изнурительным непониманием. Среди лукавого правдоподобия узнать правду. Люди шли не развлекаться, а познавать, причащаться, были богомольцы.
Обнялись с Лоскутовым. Тот был облачен в бархатный, с костяными пуговицами, пиджак, у горла красовался шёлковый артистический бант, в петлице сверкал крохотный бриллиантовый саксофон, – приз международного фестиваля.
– Ваня, здесь столько телекамер, будто это Кремлёвский дворец. Мне намекали, должен приехать Президент. В ложу никого не пускают, берегут для высокого гостя. Полно охраны. По залу ходили с овчарками.
– Что скажешь, если с тобой заговорит Президент?
– Онемею.
– Ты же мастер тостов, Антоша.
– Тосты будут после спектакля. Костоньянц приглашает всю трупу на банкет. Будет кормить экзотической рыбой, пойманной у берегов Антарктиды, и фруктами африканских лесов.
– Ты выглядишь, как фрукт африканских лесов.
Перед входом, окружённый молодыми людьми, стоял публицист Узоров. Ядринцев помнил его язвительное выступление в отеле «Гельвеция», красный камзол, серебряные шпоры, пиратскую повязку на глазу. Ходил слух, что Узоров уехал из страны и влился в хор хулителей России, исходя ядом и ненависть. Но нет, он остался в России и пришёл на премьеру в «Галактику».
– Господа, мне это вручили, как ценителю русской музыки, – Узоров показывал пригласительный билет, на котором танцевала голубая плясунья. – Все русские оперы – это вой волков под осенней луной. Все русские балеты – это танцы с костылями. Вы знаете, я ценитель всего ужасного. Я пришёл, чтобы насладиться ужасным! – Узоров извлёк золотую зажигалку, поднёс к пригласительному билету и поджёг. Плотная бумага медленно горела, съедая голубую балерину.
Ядринцев миновал ряды охраны, прошёл сквозь рамку металлоискателя и оказался в зрительном зале.
Концертный зал наполнялся. Ряды красных кресел занимали зрители. Искали места, толпились в проходах. Зал дышал, шумел пчелиным гулом. Люстры, напоминавшие скользящих рыбин, туманились от дыханий. Ядринцев занял место в десятом ряду, поодаль от сцены, полагая, отсюда увидеть всю композицию танцев, их орнамент. Он будет любоваться Ириной во все мгновения её полетов. Рядом, по одну сторону, сидела немолодая дама с взволнованными глазами, по виду, библиотекарь или учитель. По другую руку крепкий, уверенный господин, быть может, средней руки чиновник. Зал наполнился, стихли стуки, возгласы, все смотрели на сцену, просторную, пустую, озарённую матовым светом.
Люди доверчиво распахнули души, ожидая откровения. Опера была даром, ещё неведомым, который они наивно и доверчиво ждали. Они прослушают оперу, восхитятся, ужаснутся, обольются слезами, исполнятся обожания, гнева, любви, и случится преображение. Они уйдут озарённые, как уходят из церкви после пасхальной службы. Так чувствовал Ядринцев, озирая притихший зал, глядя на пустую сцену, готовую наполнится волшебными танцами и песнопениями.
Люстры под потолком меркли, словно жемчужные рыбы уплывали в глубины. Стало темно, непроглядно. На сцене появилась одинокая свеча. Белое пламя текло
