сгорел вместе с голубой танцовщицей. «Сгоришь! Сгоришь!»
Виктор Львович Лазуритов в чудесном настроении покидал отель, направляясь на встречу с представителями компании «Аль Джазира», с которой заключал крупный рекламный контракт. Предстояли переговоры, подписание документов, деловой ужин. «Аль Джазира» прислала за ним машину, и он в легком костюме, с глянцевым черепом вышел из лифта и скользнул по сияющему, как лёд, полу к ресепшен, где его ожидали представители «Аль Джазиры». Два высоких араба, одинаковые, как братья, белоснежно улыбаясь, устремились к нему.
– Господин Лазуритов? Пожалуйста, в машину.
Один араб любезно придержал хрустальную карусель дверей, пропуская Лазуритова. Другой побежал вперёд, к машине, стоящей на пандусе.
– Прошу, господин Лазуритов! – араб распахнул дверцу, и Лазуритов, опалённый слепящим жаром, нырнул в прохладный душистый сумрак салона. И тут же мускулистые твёрдые плечи сжали его с обеих сторон, рот больно залепили скотчем, и он пробовал мычать. Тёмное, горбоносое лицо надвинулось на него, и араб, сверкнув белоснежно зубами, произнёс:
– Господин Лазуритов, вам бы лучше затихнуть, – и твёрдое, железное уперлось ему в ребро. Водитель в белой панаме, не оглядываясь, вёл машину. Лазуритов не видел его лица. Машина катила по городу, среди мерцающих кристаллов, хрустальных сосудов, разноцветных стеклянных скульптур. За городом шоссе вело вдоль моря, по заливу плыл медлительный танкер с огромными сферами, похожими на пузыри. Шоссе увело от моря, и теперь кругом тянулась пепельная раскалённая пустошь с гулявшими, закрученными в жгуты, пыльными смерчами, которые приближались к обочине, заглядывали в машину, рассматривали Лазуритова и отставали.
Серая пустошь стала желтеть, перед машиной поднялся огромный песчаный бархан, за ним другой, и Аравийская пустыня покатила свои жёлтые пески, над которыми горело бесцветное расплавленное небо. Машина свернула с шоссе и углубилась в пустыню, увязая в песке. Шофёр остановил машину, вышел и спустил из баллонов воздух. Машина осела на плоские сплющенные покрышки и пошла шлёпать по песку, удаляясь в пустыню. На вершине песчаной горы встала.
– Господин Лазуритов, выходите.
Его рывком выдрали из салона. Ровный жар раскалённого пекла прижёг его безволосую голову, ноздри мгновенно высохли, и воздух, сухой и горячий, обжигал носоглотку. Лазуритов сделал шаг, но стал утопать в песке. Шёлковый песок был, как жидкость, затягивал в глубину. Араб крепкими, как клещи, руками сжал его плечи. Другой ловко, быстро стал обматывать его руки и ноги клейкой лентой. Это была ловкость продавца, пакующего покупку. Лазуритов стоял, спелёнатый по рукам и ногам, солнце жгло его сквозь одежду, стопы чувствовали сквозь подошвы нестерпимый жар. Арабы достали лопаты и стали копать песок. Копали яму, песок осыпался, они вынуждены были копать широко, ямину с пологими спусками. Лазуритов мычал, извивался, глядя, как шёлковые языки песка сливаются в яму. Арабы сильными взмахами вышвыривали песок. Водитель в панаме стоял спиной, и Лазуритов не видел его лица. Яма напоминала небольшой кратер. Араб схватил Лазуритова за плечо и стянул в яму. Вслед за ними слился язык песка. Арабы в две лопаты засыпали яму. Швыряли в грудь Лазуритову раскалённый песок. Лазуритов извивался, как винт, песок поглощал его до колен, до груди, до плеч. Скоро из песка торчала одна безволосая голова, на которой, как на целлулоиде, сияло солнце.
Водитель в панаме подошёл, присел. Лазуритов увидел его лицо. Из-под панамы смотрели голубые глаза. Он сильным рывком сорвал со рта Лазуритова скотч. Тот открыл рот, жадно хватал воздух. Водитель в панаме по-русски произнёс:
– Это тебе, сука, от тех солдат, которых ты замучил насмерть, – и швырнул в Лазуритова горсть песка.
Лазуритов чувствовал страшную резь в глазах, скрип песка на зубах. Кричал:
– Вы ошиблись! Не имеете права! Меня будут искать!
Слышал, как за спиной заурчал мотор, и машина, чавкая пустыми покрышками, удалилась.
Некоторое время Лазуритов продолжал кричать. Из глаз текли слёзы. Песчинки резали слизистую оболочку. Его крик превратился в сиплое сухое дыхание. Он выдыхал огонь, как шипящая паяльная лампа. Солнце жгло череп, и мозг закипал. Перед ним плясали фиолетовые вензеля. Голова разбухала. Под черепом дрожала огромная распухшая жила. Голова звенела, как кастрюля с бурлящим кипятком. Он увидел, как над песками пролетела фиолетовая танцовщица. Пески взорвались, и всё погасло. На его мёртвой голове появились волдыри, кожа слезала с обгорелых носа и скул.
Солнце ушло за пески, среди золотого остывающего бархана торчали останки Лазуритова. Ночью приползли большие чёрные муравьи, облепили голову и обгладывали мякоть. Через день из песка торчал голый череп с лоскутьями изъеденной кожи. В нём, спасаясь от солнца, поселился большой чёрный жук.
«Чтоб ты сгорел!» – думал Ушац, отъезжая от концертного зала «Галактика».
Среди дня ему позвонили:
– Леонид Семёнович, Вас беспокоит Шариф Усулов.
– Кто, простите?
– Шариф Усулов. Вам говорил обо мне Артур Витальевич Наседкин.
– Но ведь Артур Витальевич…
– Да, да, это большое несчастье! Но он, я знаю, хотел, чтобы мы повидались.
Ушац молчал. Он видел Наседкина за ресторанным столиком с картой восточных блюд и огромный клубок огня, поглотивший того. Мёртвый, растерзанный, Наседкин из огненного клубка отдавал приказы, и Ушац подчинялся им, доносившимся с того света.
– Я готов повидаться. Где?
– Приезжайте ко мне в институт. В моём кабинете никто нам не помешает.
Кабинет Шарифа Усулова помещался в Институте стран Азии и Африки. Хозяином оказался молодой любезный таджик в элегантном костюме и косоворотке, какую носят не ведающие галстуков иранцы. Его тонкие смуглые пальцы украшал литой металлический перстень с витиеватым арабским вензелем. На стене висела персидская миниатюра с изображением царской охоты и картина Рериха с Гималаями и буддийским монахом.
– Да, ужасная гибель! Война переносится с поля боя в жилища, в рестораны, в концертные залы. Это большая утрата. Артур Витальевич был настоящий русский мыслитель, видящий Россию вне имперской парадигмы. – Усулов усаживал Ушаца за миниатюрный столик, инкрустированный разноцветными бусинами. Ставил стеклянные стаканчики, блюдо с восточными сладостями. Наливал из фарфорового, с журавлиной шеей, чайника зелёный чай.
Наблюдая, как золотистая струя из журавлиного клюва наполняет стеклянный, похожий на цветок, стаканчик, Ушац хотел понять, что связывало Наседкина и Усулова, если и теперь, после взрыва в ресторане «Аль Нахам» между ними сохранилась связь.
– Мы познакомились с Артуром Витальевичем в Аркаиме в день летнего солнцестояния, – Усулов угадал мысль Ушаца, и тот изумился его проницательности. – Вы бывали в Аркаиме, Леонид Семёнович?
– Признаться, я мало что о нём слышал. Он где-то на Южном Урале? Капище солнцепоклонников?
– Это была чудесная летняя ночь, – Усулов, с тонким носом на красивом смуглом лице, тёмными, влажными глазами персидского царевича, взиравшего с миниатюры, одаривал Ушаца воспоминаниями. Он был не похож на унылых таджиков, скребущих лопатами и мётлами московские дворы. – Мы шли по ночной дороге к
