Херсонеса», воспевающий кормчего. Ирина, сбросила туфли, пролетела по сцене, развевая изумрудное, полное ветра, платье. Костоньянц зазывал всех на ужин, обещая угостить глубоководной рыбой, пойманной у мыса Горн.
Вечером Ирина и Ядринцев, наконец, остались вдвоём. Сидели на диване среди гаснущего сумрака, в котором начинали светиться хризантемы в кувшине, тувинские цветы в застеклённом гербарии, африканские бабочки в стеклянных коробках, зелёное, брошенное на стул платье. Бабочки, цветы, платье днём копили солнечный свет и теперь, когда стемнело, возвращали свет солнца.
Ирину пугала торопливая речь Ядринцева, его настойчивая жаркая страсть. Он торопился успеть, боялся опоздать перед тем, как случится грозное, близкое, неотвратимое. Оно случится и погасит мягкий сумрак, хризантемы в кувшине, её изумрудное платье на стуле.
– Я вернулся, я уцелел. И там, откуда вернулся, и прежде, и теперь, всё спрашиваю, навязчиво, безумно, – Ядринцев хотел, чтобы она смотрела ему в глаза, угадала то, что не удавалось выразить словами, – зачем я? Для чего создан? Где мой путь? Какое моё имя? Не то, каким называюсь, а то, что записано в книге у Господа, и будет открыто мне в час моей смерти. Искал мой путь, мою малую тропку. В Хибинах видел божественную светомузыку гор. Надо мной с вершины на вершину перелетали духи с волшебными фонарями. В горах Кавказа шла чёрная гроза, вонзались слепящие молнии. Они искали меня, я ждал, что стрела из неба пронзит меня. В Туве, на берегу Енисея, передо мной расцвёл дивный пион, «неопалимая купина». Я целовал его лепестки. В Африке в джунглях бежал с сачком за алой бабочкой. Она вела меня сквозь лианы, раскалённые ливни, океаны, туманные континенты и скрылась, неуловимая посланница, волшебная танцовщица. На заводе строили истребители новейшего поколения. Я любовался совершенными очертаниями самолета, прекрасными, как лепестки пиона. Моя душа, моё обожание таятся в белоснежных крыльях Крымского моста, в рубке ледокола, в овалах танковой башни. Я искал мою тропу, мою дорогу, плутал, замирал на перекрёстках, и вдруг нашёл эту долгожданную, одну единственную, проложенную для меня. Эта дорога – русская история, громадная, прочерченная в мироздании колея, по которой с грохотом несётся Россия.
Ирина пугалась его воспаленного взгляда, не понимала. Хотела коснуться ладонью его лба и убедиться, что лоб горит. Хотела оказаться в той его жизни, где её с ним не было, а были другие встречи, женщины, странствия. Она не находила себя в той его жизни. А в этой оказалась случайно, не удержится, станет ему ненужной. Не научит ответам на вопросы, которые его терзают и у которых нет ответов. В поисках этих ответов он продолжит маяться всю остальную жизнь, а от неё отвернётся.
– Я изучал русскую историю, – ей казалось, в его лице отчаяние, как у грешника на исповеди или у заключенного после пытки. Он исповедовался или давал показания. – Читал Нестора-летописца, Карамзина, Ключевского. Под Псковом раскапывал жальники, извлекая на свет коричневый череп с медной плетёной подвеской. На Куликовом поле в Крещенье погружался в ледяную Непрядву. На Бородинском – растёр в ладонях пшеничный колосок. Под Сталинградом у хутора Бабурки нашёл осколок, который убил моего деда. В сельской церкви под Вязьмой меня крестил смиренный батюшка, налил в эмалированный таз тёплую воду, поднёс крест. Мои стопы по сей день помнят эту тёплую воду.
Ирине было мучительно слушать. Он выговаривал сокровенное, что копил целую жизнь и теперь в одночасье расходовал. И когда израсходует до конца, опустеет, иссякнет, умрёт, прямо сейчас, на диване, под застеклённым гербарием тувинских цветов. Она поцелует его, прижмётся губами к его губам, прервёт опустошающую исповедь, и он уцелеет.
– Русская история божественная, пасхальная, – его голос стал певучий. В нём появилась нежность, обожание. Он излагал вероучение. – Русская история повторяет земную жизнь Иисуса Христа. Спаситель в славе на белой осляте въезжает в град. Цветы, красные ковры, ликованье. Потом бичи, надругательства, терновый венец, несение креста. Муки на кресте, смерть, сошествие во гроб. Трёхдневное успенье. И чудесное воскресение, вознесение в фаворском свете! Так и Россия. Восходит к своему величию. Множатся победы, свершения. Она в цветении, на вершине славы. И ниспадение вниз, в смерть, в великие потрясения. Исчезает страна, исчезает народ. Часы русского времени остановлены. Где была великая страна, там руины, – лицо его потемнело, он созерцал руины. Губы мучительно сжались, желваки играли, на лбу пролегла тёмная ложбина. Затмение длилось мгновение. Он опять посветлел. – Но нет, чудо русской истории свершилось! Стрелка на русских часах дрогнула. Мёртвая Россия воскресла, встаёт из гроба. Вновь возносится к величию среди побед и свершений.
Ядринцев ликовал, видел цветение ненаглядной России. Его ликование вызывало в Ирине горькое сострадание. Он был безмерно одинок. Был один на огромной льдине, плывущей среди непроглядных вод. Его горячая проповедь была не слышна. Глохла среди ледяной пустоты. И никто не откликнется на его одинокий зов, и слова жаркой, ищущей отклик проповеди, излетев из уст, застывают, вмороженные в ледяное безмолвие.
– Как я их ненавидел! Сколько раз мысленно хватал автомат и крошил их мерзкие личины, мохнатые рыльца, перепончатые крылья. Чёрная дыра русской истории, которую мы пережили, была ужасна. Раскалёнными клещами отодрали от России драгоценные исконные земли. Бензопилами, брызгая кровью, распилили русский народ. Сделали самым большим, самым беззащитным разделённым народом. Крушили великие заводы, резали подводные лодки, топили в океане космические корабли, разоряли научные центры, громили армию, оскопляли науку, шельмовали русскую культуру. Они воздвигли громадный эшафот посреди трёх океанов и казнили Россию. Повсюду, в министерствах, в штабах, в парламенте сидели исчадия ада, мерзкие долгоносики, кровавые карлики, лукавые лилипуты. Россия, осквернённая, изнасилованная, с сорванными одеждами, лежала на посрамление, а вокруг кружили нетопыри, шипели змеи, жалили беззащитное тело.
Ирина теряла смысл его слов. Слова были раскалённые, в них сгорал смысл, оставался ожог. Видела его страдание. Он страдал, будто его пытали. Ей хотелось кинуться к нему, прижать к груди его измученную, в кровавом поту голову, целовать закрытые веки, вдыхать в его помертвелые губы своё живое дыхание. Он висел на кресте, прибитый гвоздями. В ребро втыкалось копьё. В чело вонзались кровавые иглы. Бессильная, любящая, в материнских рыданиях, она снимала его с креста, накрывала израненное тело белыми пеленами.
– Но случилось Русское Чудо, состоялось пасхальное воскрешение! Дрогнули стрелки на русских часах, отсчитывают историческое русское время. Россия восстала. Сначала лучезарный Крым, как волшебная перламутровая раковина, всплывшая из моря. Пушкинское: «Среди зелёных волн, лобзающих Тавриду, на утренней заре». Потом восстал Донбасс. Грозный удар колыхнул мир. Европа, как бык с поднятым загривком, пошла на Россию, и русский пехотинец встал на пути разъярённого зверя, схватил за кольцо в ноздре. Россия
