сложилось, ведь нет ничего хуже, чем бояться в одиночестве. И вот я уже снова открываю заметки и вспоминаю день, когда впервые поняла, что люблю Бобби Биланчу.
∴
Я стояла на возвышении в правой части сцены с кучкой девчонок, обладавших, как и я, красивыми певческими голосами. Нам предстояло петь в хоре в ежегодном школьном спектакле, в 2004 году это был мюзикл «Красавица и чудовище». Никто из хористок не пробовался на роли со словами, потому что конкуренция слишком пугала. Но все же нам было по тринадцать, и мы не могли упустить возможность наштукатуриться по полной наперекор матерям — под предлогом, что это для сцены. Я так густо накрасила ресницы, что веки чуть ли не опускались. Розовые румяна и блеск для губ клюквенного цвета делали меня похожей на глазастое яблоко в карамели, но я хотела, чтобы лицо можно было различить с задних рядов.
Девочки из хора изображали горожанок и нарядились в платья подружек невесты, выпрошенные у мам. Бабушка Монте снабдила всех передниками из своих запасов, придавшими нам вид кухонной прислуги стародавних времен. Я собиралась выступать в платье из тафты мятного цвета с рукавами-крылышками и глубоким вырезом сзади. Чтобы я не сверкала голой спиной, меня заставили надеть под платье футболку, без шуток. На переднике волнистой тесьмой был вышит контур Италии, а на месте Каррары краснела одинокая фетровая звездочка.
Сестра Тереза замахала мне рукой:
— Джесс, почитаешь по ролям с Бобби Биланчей?
Девчонки ошарашенно уставились на меня.
— Тебе посчастливилось репетировать с самим Бобби?! — Ханна Мальпьедо едва не задыхалась от восторга.
— Я ему с домашкой по математике помогаю, — объяснила я. Примерно в то время, когда Бобби перестал таскать у меня еду, он начал отставать по математике, а поскольку мы жили через две улицы, меня назначили ему в помощь. Мы занимались то у меня на кухне, то у него. Обе мамы подкармливали нас тефтельками в булочках, бульоном с мелкой пастой или полосками куриных отбивных с соусом маринара.
— Математика — это не мое, — вздохнула Пьера Кашано. — Но я могу помочь Бобби с английским! — крикнула она мне вслед, пока я спускалась в зал за сестрой Терезой.
Бобби в костюме Гастона[21] сидел в коридоре перед залом прямо на полу. На нем была старая отцовская белая рубашка с обрезанными рукавами. Штанины Бобби закатал до колен и подпоясался веревкой. «Помпадур», в который зачесали его черные волосы, был такой высокий, что смахивал на шапку. За ухом торчал простой карандаш.
Монахиня отдала мне свой экземпляр сценария, где были все реплики, а не только страницы для хора, как в моем.
— Бобби, Джесс прогонит с тобой текст. К субботе чтобы от зубов отлетало!
— Да, сестра.
Бросив на меня выразительный взгляд, сестра Тереза вернулась в зал. Толстый сценарий с ее пометками придавал мне вес. Наделял авторитетом. Мне поручили работать с исполнителем одной из главных ролей. Уверенность так и наполняла меня. Я села рядом с Бобби.
— Я не могу запомнить слова, — с грустью признался он.
— Все получится. Не унывай. Вместе справимся.
Он улыбнулся:
— С тобой всегда спокойнее, Джесс.
Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.
— Я слишком кудрявая.
— Мне нравится, — сказал он с улыбкой. — У меня дурацкий костюм?
— Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.
— Я скажу маме. — Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. — Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.
— А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?
— Не глупо ты смотришься.
Кровь так и прилила к моим щекам.
— Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.
Бобби рассмеялся:
— Ну ты шутница!
Я открыла сценарий.
— Давай с первой сцены, — сказала я и подала реплику.
БЕЛЛЬ
С дороги, Гастон!
Бобби не сводил с меня глаз. Я не понимала, симпатична я ему или он просто вжился в роль, но мне эта игра определенно нравилась.
Бобби произнес слова своего героя.
ГАСТОН
Ты моя, Белль.
— Хорошо, дальше.
ГАСТОН
Не ходи в лес одна, Белль. Там опасно.
— «Тебе нужен…» — подсказала я.
— Тебе нужен сильный мужчина, который приглядит за тобой.
— Давай еще разок повторим.
Сестра Тереза переделывала текст самостоятельно, и вышло ужасно. Меня тянуло высказать Бобби свое мнение, но было страшно, что тогда он занервничает. Я перевернула страницу на начало сцены.
— У тебя красивые глаза, Джесс.
Я нашла строчку и приготовилась, но не успела сказать ни слова, как Бобби поцеловал меня. Соприкосновение губ было мимолетным, но так взволновало меня, что по ощущениям длилось часа полтора. Мой первый поцелуй! Хотелось подскочить, вбежать в зал и прокричать об этом всему хору. Но я вперилась глазами в текст.
— Прости. Не смог удержаться, — с улыбкой проговорил он.
Я сдвинулась так, чтобы сидеть напротив него, а не рядом.
— Надо сосредоточиться, — сказала я, но на мюзикл мне уже было плевать, ведь меня только что поцеловал Бобби Биланча.
*
— Вечно ты в своем телефоне. — Дядя Луи проснулся и пытается сесть на кровати. — Я скучаю по проводным телефонам. Они приковывали к месту, но не отбирали свободу.
— Тебе надо отдыхать, — говорю я, отрываясь. — А я просто в дневник пишу.
— Эта психотерапия у тебя уже как подработка.
— И то правда, — хихикаю я.
— Смейся, как бы плакать не пришлось, — подкалывает дядя Луи.
Я поправляю больничное одеяло, чтобы он был укрыт от шеи до пят.
— Где Лил?
— Мама повезла ее домой, отдохнуть.
— Давно я тут валяюсь?
— Точно не скажу.
— Есть всего два места на земле, где теряешь счет времени, — бар по соседству и больница. На третье место я бы поставил долгий брак.
Дядя Луи откидывается на подушку. Я смотрю на настенные часы.
— Тебя госпитализировали вчера днем. Сейчас два часа ночи. Понедельник.
Он тяжело вздыхает. Я крепко сжимаю спинку кровати.
— Как себя чувствуешь?
— Как будто на меня холодильник упал.
— Врачи тебя подлатают.
Голос у меня хриплый, сказываются усталость и вчерашняя нервотрепка. Дядя разглядывает палату.
— Больница-то хорошая?
— Кто ее знает.
— Спасибо за честность. Я в больнице впервые в жизни. Когда
