лимонада и по сахарному печенью каждому на сладкое. Наконец дядя Луи завершил видеозвонок. Он аккуратно развернул булочку и внимательно ее рассмотрел. Откусил, принялся жевать и вдруг подозрительно сощурился:
— Это мой любимый сэндвич. Чего же хочет моя сестра? Она явно что-то задумала.
— Думаю, просто решила порадовать брата. Ты считаешь, тут есть тайный умысел?
— У нее он всегда есть.
Дядя Луи отхлебнул лимонад.
— Все такое вкусное, но наступает период в жизни, когда как раньше вкусно уже не будет.
— Звучит печально.
— Пожалуй. Но не будем унывать. — С этими словами дядя Луи выудил пластиковой вилкой ломтик красного перца и отправил в рот. — Филли сама их закрывала? — спросил он, одобрительно кивнув. — Моей сестре нужно было открыть ресторан. Я предлагал с этим помочь, но она так и не простила, что я не дал ей работать в мраморном бизнесе.
— А что было не так?
— Итальянские семейные фирмы долго не живут.
— Ты ведь шутишь? Как же «Феррагамо»? «Прада»? «Дому Гуччи» сто лет.
— Думаешь, все эти люди работают с кожей и шьют обувь? Mannaggia[20]. Думаешь, горбатятся, как мы с тобой? Да ничуть! Все производится на фабриках, а они только лепят свое имя. А сами сидят на террасе где-нибудь на Капри, попивают вино и прохлаждаются, любуясь на плывущие мимо яхты олигархов. Работают они, как же. Денежки считают, вот и вся их работа. Потому мне и нравится иметь дело с этим Керриганом. Он мои глаза и уши в Италии, на него можно положиться, как когда-то на его отца. Нет ничего полезнее для бизнеса, чем взять в партнеры хорошего ирландца.
— А с мамой у вас что случилось?
— Работа с клиентурой — это не ее. — Дядя Луи выбирал слова так осторожно, будто должен был взять лишь одно печенье из горы сладостей. — Филли не умеет налаживать контакт. Вместо того чтобы уговаривать людей, она их отговаривала. Работай она в «Мраморе и камне Монте», компания превратилась бы в пыль. Ну нет у нее хватки.
— Мы спрашивали, почему она ушла. Ответ был всегда разный.
— Я ее уволил.
— Мы думали, она уволилась сама. После ухода она сказала только: «В жизни больше не заговорю со своим братом».
— Ну вот и это тоже. Филли не умела конфликтовать. Точнее, разрешать конфликты. Затеять спор-то могла, но никогда не знала, ради чего. Все принимала близко к сердцу и обижалась. А в бизнесе надо уметь договариваться. Слышала, как я беседовал с Конором? Мы обсуждаем, планируем, договариваемся. А моя сестра так не может. Стоило нам разойтись во мнениях, как Филли взрывалась, отгораживалась и отправляла меня на Остров без обратного билета.
Остров в семье Монте — это воображаемое место, куда отправляют тех, с кем не хотят больше разговаривать. В некоторых семьях такое поведение называют бойкотом или игрой в молчанку. Иногда ты сам не понимаешь, почему оказался на Острове. А когда обстоятельства меняются и с тобой снова заговаривают — не знаешь, как так вышло, да и не спрашиваешь, потому что не хочешь обратно на Остров.
Я задумчиво жевала сэндвич. Моя мама отослала на Остров столько людей, будто посезонно арендовала там домик.
— Она говорила, изгнание из семейного дела было предопределено. Будто бы дедушка всегда любил тебя больше, чем ее.
— Тут не поспоришь. Наш отец был хорошим человеком, но при этом типичным иммигрантом. Уезжая, он взял Италию с собой в чемодане. А у итальянцев сын-первенец непогрешим. Так что во всех грехах всегда винили твою мать. Так уж повелось. А еще папа говорил, что с сыном переживаешь из-за одного членоносца, а с дочерью — из-за всех членоносцев в городе. У него были и сын и дочь, так что уж он-то знал, — усмехнулся дядя Луи.
Он высвободил из вощеной бумаги печенье и разломил его пополам.
— Пекла тоже Филли?
— Каролина Джованнини.
— У нее лучшее печенье в Лейк-Комо, — похвалил дядя, стряхивая крошки с рук бумажной салфеткой. — Но хватит о бискотти. Пришло время Джесс. И я это искренне, пора уже починиться. Пересобрать себя заново. Выдам тебе на этой неделе небольшую премию. Купи себе не черную одежду. Развод не повод для траура.
— Я строго одеваюсь для работы.
— Как будто ты монашка. Надо уже за себя взяться. Мы с Лил всегда говорим, что ты в семье Баратта самая хорошенькая. Лицом уж вышла точно. Теперь бы только наряд к лицу.
Я бросила взгляд на свои простецкие черные брюки на резинке и удобную обувь — не портить же лучшие туфли на объекте. Дядя прав. Я одеваюсь, как девушка на раздаче лекарств в психиатрической больнице.
Я прибралась на столе и вернула термос в сумку.
— В выходные иду стричься. Может, челку забабахаю.
Прозвучало довольно жалко.
— Хватит уже накручивать косичку вокруг головы. Альпийский стиль — это для нюнь, ну или чтоб на лыжах кататься.
Я слегка обиженно погладила длинную каштановую косу, спускающуюся мне на плечо, как ручная змейка.
— Это коса-водопад, — пояснила я. — Привыкла к ней уже.
— Пора меняться. Упускаешь лучшие годы. Придет время, и тебе совсем не будет дела до сумочек и туфель. Плюнешь на все, начнешь хранить купюры в лифчике и носить резиновые сандалии на липучках.
— Пока до такого не дошло.
Он нарисовал в воздухе пальцем букву «О».
— Вода уже крутится у слива.
*
Я начинаю осознавать важность ведения дневника. Записи помогают мне вспомнить, какие слова подбирал дядя, как их произносил и что в них вкладывал.
Дядя Луи храпит на больничной койке так громко, что рано или поздно сам себя разбудит. Большие ноздри раздуваются и снова сдуваются. Выглядит он совсем болезненно. Может быть, все из-за сероватого света ламп и желтизны стен. В голову так и лезет наихудший вариант развития событий. Не могу представить себе жизнь без дяди Луи. Знать бы заранее, чтобы подготовиться, но у нас в семье люди не борются подолгу — вздохнут да умрут.
Слышу жужжание телефона с вершины башни из пластиковых контейнеров на подоконнике. Захожу в сообщения.
БОББИ: Как Луи? Мне мама звонила.
ДЖЕСС: Спит. Ждем результатов обследований.
БОББИ:
ДЖЕСС: Спасибо.
БОББИ:
Слушай, я не ответил, потому что не знал, что сказать. Не думал, что ты по мне скучаешь. Давай позже поговорим.
ДЖЕСС: ОК.
Заняться в больнице совершенно нечем, только изводить себя. Неожиданно мне становится жаль, что у нас с Бобби не
