наша забота. Скорей бы первое ноября.
— Выходит, уже все решила. И когда переезд? — интересуется мама дрожащим голосом.
— При первой же возможности.
— Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, — брюзжит мама.
Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:
— Хобокен очень изменился. Там красиво.
— И супермаркеты, говорят, хорошие, — поддерживает меня сестра. — Очень даже приятный город.
— Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.
Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.
— Зови детей, милая, — просит мама.
— Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.
— Расскажите про поездку-то. — Кэти раскалывает грецкий орех. — Что на повестке дня, дядя Луи?
— Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?
— Не знаю, это было до нашей встречи.
— Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.
— Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.
— Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.
— Да ты одержим, дядя Луи, — улыбается Конни, передавая мужу сливки. — Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.
— Это прекрасно, — закатывает глаза Диего. — Думаю, все дело в том, что у них нет детей.
В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.
— Мы бы порадовались, будь у нас малыш, — раздается тихий голос тети Лил, — но небеса не послали нам его.
— Я не хотел обидеть. Мне жаль, — искренне извиняется Диего.
— Ну так вот, — возвращается к своему рассказу дядя Луи, — когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.
— Еще в беготне за юбками попрактиковался, — язвительно добавляет тетя Лил, — цеплял девушек своим ломаным итальянским.
— Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? — спрашивает мама.
— Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, — подмигивает мне дядя Луи.
— Мы с Кэти помоем посуду за тебя, — с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.
— Спасибо вам.
Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.
— Ты сама готовила? — спрашивает дядя Луи, съев кусочек. — Амаретто ровно сколько нужно — пропитался, но не размок. — Он откладывает вилку и обращается к Конни: — Зови детей! Пришло время волшебства!
— Только чур не учить их итальянским ругательствам! — оборачивается Конни по пути во двор.
— Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.
— Нашел способ! — возмущается мать. — Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!
— Лу, сделай как просит Конни, — уговаривает мужа тетя Лил. — Это ее дети.
Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.
— Кому четвертак? — С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.
— И мне, и мне! — нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.
Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:
— Дядя Луи заболел?
Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.
Отец резко встает и задвигает стул.
— Что с тобой, Лу? — верещит тетя Лил. — Лу!
— Мам, проводи тетю Лил в гостиную, — без тени волнения распоряжается Джо. — Срочно все на выход. В гостиную.
Диего подталкивает к дверям Конни, Кэти и детей. Впервые за весь вечер племянники притихли. Зато тетя Лил отчаянно рыдает и выкрикивает имя мужа. Наконец маме удается вывести ее из комнаты. Джо тыкает пальцем в экран телефона:
— Я звоню в «скорую».
— Лу, ты как? — спрашивает папа, пытаясь вернуть дядю Луи в нормальное положение.
Ответа нет. Дядя Луи смотрит в пустоту стеклянными глазами.
Довольно скоро прибывают парамедики. Конни провожает их в столовую. Двое, совсем молодые, чуть за двадцать. Встав на колени, они проверяют пульс и дыхание дяди Луи. Входят еще два человека с разным оборудованием и в считаные секунды поднимают дядю на каталку. Один из них спокойным голосом объясняет пациенту, что происходит, но вряд ли тот что-то слышит. Лицо дяди Луи приобрело такой же серый цвет, как пестрый терраццо, который он положил в столовой в 1992 году.
Страшно взволнованная мама подталкивает меня к входной двери, вслед за каталкой.
— Будь с ним, — велит она. — Я поеду за вами вместе с Лил. Она в истерике.
5. Луи, Луи[17]
Дядя Луи лежит на спине на больничной койке, накрытый тонким одеялом цвета лаймового сорбета. Я радуюсь его похрапыванию, ритмичному, как тихий писк аппаратуры сверху. Врач обещал, что результаты анализов будут готовы к утру. Жду не дождусь восхода солнца.
О чем только думала моя мать, когда привезла нам еду? Ее брат перенес сердечный приступ. Тефтели, колбаски и свинина с подливкой человеку с закупоренными артериями не очень годятся. Весь подоконник заставлен квадратными пластиковыми контейнерами с остатками воскресного обеда, и я переставляю их, будто десятилетняя девочка, играющая в лего. Мне вспоминаются кран и грузоподъемные тали в порту, где мы в последний раз принимали мрамор из Италии. Сон не идет, так что я открываю
