ссориться. Однажды я нечаянно схватил ее за шиворот, и, похоже, это стало для нее настоящим потрясением. Она заявила, что хочет расстаться. Как бы я ни пытался оправдывать ее действия американским стилем жизни, мне стало ясно – так дальше продолжаться не может.
– Ты хотя бы пыталась меня полюбить? – задыхаясь, кричал я.
– Все наши отношения я вытягивала на себе, но у меня больше нет на это сил, – спокойно ответила она.
Слушая ее, я вспомнил фразу матери моей бывшей девушки, которая говорила о карме и воздаянии. Только тогда я понял, что натворил. Я не ценил простую тарелку теплой каши и сбежал, оставшись голодным и брошенным, как бездомная собака.
Поскольку мы не успели зарегистрировать наш брак, то и свидетельства не было, только церемония в зале торжеств. Единственным плюсом было то, что не надо заниматься никакими документами о разводе. После расставания я провел несколько месяцев в пустой квартире – спал на голом полу, питался кое-как. Было ли это самобичеванием или я смиренно ждал ее возвращения – не знаю. В следующем году я встретил свою нынешнюю жену. Сильная женщина, рано потеряла родителей, в одиночку растила младших братьев и сестер. Мы устроили скромную церемонию, пригласив лишь самых близких родственников и друзей.
В день свадьбы, когда невеста шла к алтарю, в зале заиграла знакомая мелодия – та самая, что когда-то звучала во время концерта на музыкальных курсах. Несмотря на трагический финал, тот момент оставался в памяти во всех красках: ее фиолетовое шифоновое платье светилось и струилось в свете софитов, блестящие черные волосы, нежные белоснежные руки и длинные красивые пальцы, будто парящие в воздухе. Эти воспоминания наполняли меня, словно закрывая огромную дыру внутри. Когда жена подошла ко мне, я крепко обнял ее. Она немного дрожала, да и я тоже. Мы не знали, что нас ждет дальше.
* * *
Галерея А. была совсем небольшой, однако достаточно известной благодаря выставкам молодых талантливых художников. На выходных я отвела дочь смотреть экспозицию абстрактных картин и гравюр, выполненных сухой иглой. Затем мы поднялись в ресторан на верхнем этаже и заказали клубничное парфе. Кан Хвабэк и его жена больше не владели зданием – несколько лет назад они продали его, переключившись на более крупные проекты.
Охранник, проработавший там больше пятнадцати лет, уже не помнил Ли Юми. Он сказал, что галерея ART закрылась после свадьбы дочери Хвабэка, Кан Мири. Теперь там продавали постеры. Я предложила дочке выбрать любой, какой придется по душе, и она потянулась к поп-арт изображению белоснежного жирафа. «Отправлю папе в Англию». Мы запаковали постер и вышли из галереи.
– А папа скоро вернется?
– Не знаю, – я потупилась.
– В прошлый раз он сказал, что вернется зимой, до начала весеннего семестра!
– Да, но ведь контракт могут продлить.
– Вы же расстанетесь, да?
Я остановилась, взглянула на дочь. Ее глаза блестели от слез.
– Почему ты так думаешь?
– Друзья сказали: сначала ссорятся, потом живут отдельно, а потом – развод.
– Да нет, все не так… Не знаю.
– А когда узнаешь?
– Когда папа вернется.
Дочка замолчала и больше не задавала вопросов.
В выходные на улицах было полно народу – яблоку негде упасть. Я включила радио – зазвучала фортепианная пьеса Эрика Сати, любимое произведение мужа. Раньше по утрам я ставила ее и принималась печь хлеб. Неторопливые удары клавиш, запах выпечки – так начинались наши с мужем дни после свадьбы. Столик в гостиной, за которым мы читали и писали, друзья, с которыми смеялись до рассвета, спонтанные поездки на поезде.
Первый год в Англии был самым ярким в моей жизни. Я верила, что встретила того, кто смог заполнить пустоту внутри и искренне жалела одиноких женщин. Мы, конечно, ссорились. Но даже в порыве гнева могли внезапно рассмеяться из-за глупой шутки. Жизнь была такой простой, а мир, казалось, был создан лишь для нас двоих. Но судьба сыграла злую шутку.
– Слышите? Колотятся целых два сердечка! Знаете, что это значит?
На пятом году брака рыжеволосая ирландка-гинеколог с улыбкой задала нам этот вопрос, будто загадывала загадку. Мы с мужем застыли. На экране УЗИ – лишь пульсирующая тьма, словно фото морского дна. Врач указала на две крошечные точки: близнецы. Мы вглядывались, не смея ни заплакать, ни обрадоваться. В том году он готовился к защите диссертации, а я планировала начать писать новый роман. Так что это стало своего рода неожиданностью для нас обоих.
Из больницы он уехал в университет, а я – домой. Решили обдумать все по отдельности и встретиться вечером в испанском ресторане. Но он позвонил:
– Я забыл сказать тебе спасибо.
По ноткам радости в его голосе было ясно – он уже принял решение. Двое детей. Не один – двое. Я же чувствовала лишь растерянность. Я была не готова. Новый роман, ради которого я месяцами собирала материал, встречалась с людьми. Мне оставалось только сесть и начать писать. Я искренне верила, что эта книга изменит мою жизнь, а тут – двойня, две новых жизни зародились благодаря нам и изменили все планы на будущее.
Тем вечером мы с мужем думали о родах в Корее, но решили остаться в Англии, пока он не защитится. Главное – не разлучаться, так мы оба полагали. Выйдя из ресторана, он с преувеличенной галантностью подал руку, чтобы я переступила лужу. Я прыгнула, смеясь. Две жизни – двойная радость. Мы назвали их Бани и Ёни[9] – по первым буквам наших английских имен.
Первые месяцы меня страшно клонило в сон, будто я находилась под сильными препаратами. Я умудрялась засыпать буквально везде: в библиотеке, автобусе, ванне, кино, на бейсболе. Сны были намного ярче реальности, а после пробуждения приходила тяжесть, как после похмелья. Позже началась тошнота. Вся еда пахла гнилью. Хотелось снова поесть мамин рис и суп. А я ела только йогурт с черникой и чистила зубы до крови в деснах.
На следующем приеме врач уже не улыбалась. Один из близнецов был слабее: сердцебиение тише, размер меньше. Если он не отторгнется естественным путем, то может стать угрозой и для второго. Она спокойно предложила аборт.
На десятой неделе беременности я легла на операционный стол. Последний раз взглянула на экран – крохотный домик Ёни, в котором все еще билось сердце, был разрушен. По дороге домой в машине хлынула кровь. Заднее сиденье машины окрасилось в алый. Муж смотрел на меня в зеркало заднего вида и невнятно бормотал: «Все хорошо, все хорошо…» Что хорошего-то? Что
