была тяжелой и требовала физических усилий: выкопать выгребную яму, сколотить забор, положить фундамент, вскопать огород. За свой труд Котька получал копейки, а кое-кто из хозяев, пряча глаза, и вовсе совал в карман Котьке бутылку и краюху хлеба.
– Денег пока дать не можем, – говорили они все как один. – Ты заходи на будущей неделе – может, появятся.
Конечно, деньги не появлялись к будущей неделе, а когда доведенный до отчаяния Котька приходил за полагающимся ему заработком, его усаживали за стол и вновь наливали рюмку. Другую. Третью. Десятую.
От стыда и горьких переживаний тяжело заболела и слегла Катерина Ивановна. Теперь вся работа по дому ложилась на плечи Лизаветы, которая спала почти до полудня после ночных похождений.
Удобно скрестив ноги на лавке, она уплетала уже третий ломоть хлеба со сметаной и все никак не могла наесться досыта. Ходивший рядом Никитка тщетно пытался обратить на себя ее внимание, дергая за подол. Лизка, не обращая на него внимания, продолжала есть. Жалобный стон Катерины Ивановны из соседней горницы ее тоже не трогал.
– Лиза, Лиза, – слабым голосом позвала Катерина Ивановна. – Корову ты доила ли, че ли? Мычит сердечная.
– Вот еще докука! Поесть-то мне можно или как? – огрызнулась Лизка, наливая себе чаю из пузатого самовара. – Встать я не успела, как ты меня уже работой нагрузила! Никуда не денется твоя корова, помычит чуток и перестанет! Избаловала ты ее!
– В стадо пора ей, – ответила Катерина Ивановна. По щеке из уголка глаза скатилась одна-единственная слезинка.
– Да продать ее надо, обузу такую! И дело с концом! Слышишь, мам? – Лизка заглянула в комнату к матери, поморщившись от витавшего в нем смрадного запаха, брезгливо присела на краешек кровати.
– Я говорю, давай корову эту продадим! – ласково сказала она, вытирая тыльной стороной ладони слезу с лица матери. – Все равно сена ей заготовить некому, это ж сколько физической силы надо! На меня не рассчитывай, я таким заниматься не буду!
– Да это ж Зойка, кормилица наша, – взволновалась Катерина Ивановна, – Не продавай ее, Лизонька, она ж мне как родная! Сколько пользы от нее: и молочко, и сметанка для Никитки. А уж ласковая какая!
– Тебе что, корова роднее дочери? – возмутилась Лизка. – Ты подумай сама: на вырученные деньги мы тебе и лекарств купим, и медсестре за уколы заплатим! А я на север смогу поехать на заработки! Мне шуба нужна, там на севере без шубы нельзя – пропадешь!
Катерина Ивановна молчала, поджав губы. Эх, сейчас вскочить бы да по привычке переделать самой все дела, одно за другим. Как тяжело, оказывается, зависеть от окружающих – даже от собственной дочери. И – как же стыдно перед людьми! Такие слухи ходят о Лизавете, что впору утопиться, лишь бы их не слышать…
– Лизонька, – сказала она мягко, – Не продавай Зойку, Христом Богом прошу, не продавай! Если тебе деньги нужны – возьми там, в комоде, под смертным. Это похоронные, чтобы хоронить вам меня на что было. Возьми, Лизонька, купи себе шубу, а Никитке валенки. Зима на носу.
Глава 18
«…Мать плохая очень: не встает уже, даже кушать я ей в постель приношу. Вам-то хорошо в городе, уехали и горя себе не знаете, а мы тут едва концы с концами сводим. Мать вон уже собралась корову продавать. Я бы и рада сейчас на работу выйти – на севере зарплаты большие, это всем известно. Да только как я мать оставлю, на кого?! Она беспомощная совсем. Я за нее все делаю: кормлю, пою, купаю прям там же. А я ведь тоже не железная! В общем, так проходят дни мои молодые, и конца-края этому не видать! Так себя жалко порой, Юрочка, что жить не хочется! Все думаю: как бы денег найти на еду да ребенка с мамой накормить? А сама уж и сыта буду оттого, что они поели. Вот пятьдесят рублей бы ежемесячно нас очень выручили. Да только где их взять? Ты, Юра, не забывай деревню свою, мать и сестру – роднее нас у тебя никого в целом свете и нет. Живите дружно, а если в гости соберетесь – дай знать мне! Лизавета».
Лизка перечитала собственное письмо и едва не прослезилась от собственных слов. Все верно – жалко ей было себя и свою молодую жизнь. Каждая секунда, проведенная у кровати Катерины Ивановны, казалась ей сворованной у себя самой, но деваться Лизке было некуда: отправленное ею в Нижневартовск заявление с просьбой принять ее на работу поваром осталось без ответа.
Зато шубку к зиме Лиза себе прикупила. На смертные деньги матери удалось достать лишь серую шубку из мерлушки, но Лизка была счастлива как никогда: ей казалось, что с приобретением новой вещи начнется у нее новая жизнь, безбедная и похожая на праздник.
Встречи с Котькой, ставшие к началу осени редкими и почти безрадостными, в октябре и вовсе сошли на нет. Костю теперь не интересовало практически ничего, кроме выпивки, – глаза его превратились в стеклянные пуговицы, на гармошке он больше не играл, да и пахло от него ужасно. Все это отталкивало Лизавету, и она, посидев с ним минут пять, брезгливо уходила. Котька оставался спать на берегу, укрывшись собственным пиджаком, или шел к соседям, умоляя налить рюмочку водки. Клава искала мужа по всей деревне с тележкой для дров. Найдя мужа, валяющегося пьяным у чужого забора, она укладывала его на тележку и, сгорая от стыда, везла домой…
Лизка послюнявила указательный палец и прошлась им по краю конверта. Запечатала письмо, сунула в голубенький почтовый ящик и неторопливым шагом направилась к автобусной остановке – до дома было менее двух километров, но идея шлепать по октябрьскому бездорожью в тоненьких модных ботиночках не прельщала Лизу.
Автобусов не было. Рейсовый из райцентра ездил по расписанию, но беззаботная Лизка никогда не запоминала время его прибытия, надеясь на случайные попутки. Повезло ей и в этот раз.
– Вас подвезти, красавица? – рядом с Лизкой, мигнув круглыми фарами, притормозила белая «Волга».
– Вряд ли нам по пути, – с сожалением ответила Лизка, не сводя глаз с роскошного автомобиля. – К нам в Глебовку такие машины не ездят.
Мужчина за рулем рассмеялся и, с легкостью выбравшись из автомобиля, галантно распахнул перед Лизкой переднюю дверцу.
– Давненько я у бабы Нюси не был, раз уж односельчане не признают меня! Анну Никитичну знаете?
– Так вы внук Никитичны?! – удивилась Лизка, усаживаясь на переднем сиденье со всей грациозностью, на какую только была способна. – А она ведь соседка нам! Мама моя – Коломийцева Катерина Ивановна, знаете?
– Да я тут не всех знаю, я же бо́льшую часть сознательной жизни в городе провел, – ответил мужчина, усаживаясь рядом с Лизкой и заводя мотор. – А сюда в детстве приезжал на каникулы, баба Нюся все меня задохликом называла и откормить хотела! Да только не вышло у нее ничего! – мужчина развел руками, демонстрируя собственную худобу, и на секунду выпустил из рук руль. Лизка вскрикнула от испуга.
– Ох, простите, напугал юную девушку, – тут же извинился незнакомец. – Кстати, разрешите представиться: Георгий Михайлович. Кандидат филологических наук. Доцент.
– Доцееент, – удивленно протянула Лизка, внимательно оглядывая своего спутника. – Ну теперь понятно, откуда у вас такая
