Забравшись в машину, я пристегиваю ремень безопасности. Дядя грозит мне кулаком: — Не поднимай стекло, пусть заразу выдувает!
— Я не болею, это от холода!
— Ты врач, что ли? Это мы подхватываем простуду, а не она нас, как говаривала моя мать.
— У тебя всегда ипохондрия обостряется при смене времен года.
— Заметила, значит, — слегка улыбается дядя.
От меня ничего не ускользает, но хвастаться нет смысла. Неважно, сколько ты знаешь о мире, если жить приходится в маленьком городишке (хотя действующий паспорт может помочь). Что до городка Лейк-Комо в Нью-Джерси, семьи Каподимонте и Баратта заняли весь Северный бульвар. Бабушка и дед Монте жили через два дома от нас, бабушка и дед Баратта — через три дома в другом направлении. И тех и других уже нет в живых. Дом Баратта отошел кузине Кармине в 2019 году, а дом Каподимонте пустует с 2022-го, когда умерла старая хозяйка. Мы зовем его Музеем Лейк-Комо, потому что внутри все осталось таким же, как при ее жизни, никто не вынес ни единой ложечки. Остальные дома вдоль озера сплошь населены нашей родней.
Бывало, мы устраивали праздник на всю улицу, перекрывая ее целиком. Это напоминало акцию «ешь сколько хочешь» для всей семьи в ресторане «Вилла Капри» в Патерсоне. Или итало-американский диско-клуб, только без выступлений, бесплатных закусок и требования заказать два напитка. Из общего у моих родных не только веселье, но и улица, каноэ и любовь к Богородице. Статуя Девы Марии есть в каждом дворе на берегу озера. Может казаться, что в мире царит патриархат, но всем италоамериканцам известно, что главная в семье — мать. Пример тому — моя собственная Mama Mia Madonne, Филомена Каподимонте-Баратта.
— Не помню такой жакет, — говорит дядя Луи, бегло оглядев меня.
— Конни отдала.
— Все еще ходишь в сестриных обносках?
— Разве плохо смотрится? — парирую я, разглаживая пальцами темно-синюю льняную ткань.
Я не соответствую дядиным меркам элегантности. Не только сейчас, а по жизни. Луи Монте — последний представитель италоамериканцев, что выросли на «Битлз», но так и не забыли шик Луи Примы и других музыкантов былых времен. Дядя всегда одет с иголочки, не хуже любого из «крысиной стаи»[5]. Сорокового размера замшевые лоферы, как у Фрэнка Синатры, костюм-тройка в стиле Джерри Вейла, хорошо подогнанный по стройной фигуре. Дядя Луи не выходит из дома, не надев под пиджак жилет, тугой охват которого придает ему уверенности.
— Встречают по одежке, особенно женщин. А на тебя смотреть больно, ты будто из телешоу про депрессивных.
— Я работаю над этим. Записалась в «Тирами». Это такая дистанционная психотерапевтическая программа. Инстаграм просто завалил меня их рекламой, видать, распознал целевую аудиторию.
— Как-то настораживает. Я бы хотел отправиться на небеса, не установив больше ни одного приложения.
— Буду общаться в «Зуме» с доктором Шэрон.
— Она хоть правда доктор? — интересуется дядя Луи.
— Со всеми регалиями. Пока что попросила меня нарисовать автопортрет. И еще завести дневник. Записывать воспоминания, счастливые и болезненные. Говорит, прошлое — фундамент психического здоровья.
Я достаю альбом с рисунком, и дядя Луи мельком оглядывает его прямо на ходу.
— На тебя не похоже.
— По-моему, похоже.
— Я б на твоем месте переделал, — морщится дядя Луи.
— Поздно, я уже отправила.
— И сколько стоит эта твоя терапия?
— Примерно как абонемент в спортзал.
— М-да. Обдираловка какая-то. Зачем психотерапевт, когда есть я? Да я почти как священник. Такого старика уже никаким откровением не удивить.
— Есть вещи, о которых не расскажешь даже тебе.
— Но как же нежная женская сторона моей личности?
— Совсем не смешно.
У дяди Луи звонит телефон, и он включает громкую связь.
— Здорово, Гульо!
— У меня тут черный гранит завалялся, нужен?
Голос глухой, будто звонят из какой-то далекой страны.
— Как раз пол укладываю в Баскинг-Ридж. А много?
— Шесть плит десять на шесть. Там фойе? Небольшое?
Дядя смотрит на меня. Я подтверждаю кивком, что материал пригодится.
— Что до цены, Гульо, даже не думай меня дурить. Не до этого сейчас.
— Шли адрес и жди доставку!
На этом Гульо — Роландо Гульотти — отключается. Он сотрудничает с дядей Луи уже целую вечность, так что в его «крысиной стае» мог бы считаться Джои Бишопом[6]. Всегда вот так вдруг всплывает, решает вопросы и испаряется до тех пор, пока снова не понадобится или пока что-то не понадобится ему самому.
Опускаю глаза на экран своего телефона.
— Как ему удается звонить в самый нужный момент? Мистика какая-то.
— Вовсе нет. Деловое чутье. Создай заметку.
Я открываю заметки на телефоне и жду указаний.
— Ремонт у Альдо и Рены Ловизоне. Подвезут гранит. Договориться с клиентами, — диктует дядя Луи, сворачивая с Шестнадцатой авеню направо на Мейн-стрит, в деловой район. Сбросив скорость, дядя инспектирует здания по обеим сторонам. — Итало-американская Ривьера возрождается!
Он одобрительно присвистывает при виде нового многоквартирного дома рядом с бывшим складом, перестроенным в комплекс для аренды. По соседству стоят рестораны, винный магазин, радиостанция и жилые дома главной улицы. Дядя тормозит у заброшенной пожарной части и прищуривается, выглянув в окно.
— Тут скоро будет новый барбекю-ресторан «Пожар». Меткое название. Называть всегда надо с умом.
Это точно. К 2004 году, когда мне было тринадцать, наш Южный Белмар в Нью-Джерси выродился до жалкого захолустного пит-стопа между Белмаром и Спринг-Лейком. Из симпатичного поселения работяг он превратился в зону выгула тусовщиков. Земля обесценилась. Было решено, что единственный способ спасти город — начать с чистого листа. Взять новое название.
Жители сошлись во мнении, что чем скорее Южный Белмар останется в прошлом, тем лучше. Этот приозерный уголок у самого океана был заселен около ста лет назад ирландскими, голландско-немецкими и итальянскими иммигрантами, и три поколения спустя их потомки так и живут здесь. Местные итальянцы запустили кампанию по переименованию Южного Белмара в Лейк-Комо. Ирландцы и голландцы с немцами сперва заартачились и не хотели называть город в честь озера, но итальянцы напирали на то, что в слове «Комо» трудно сделать ошибку. Хороший довод. Тем более что альтернативы — Фюрстенфельдбрук и Лейк-Ноббер — никому особо и не нравились.
Дядя Луи возглавил агитацию и добился того, что вариант «Лейк-Комо» выиграл с перевесом аж в 167 голосов! Так Южный Белмар и исчез из Нью-Джерси. Новое название оказалось счастливым. Звучное имя привлекает красоту, будто круг золотого света на оперной сцене, в который выходит контральто.
Кому, как не мне, знать о важности имен, я из-за своего всю жизнь страдаю. Родители, решив с рождения окутать дочь семейной историей и духом Тосканы в мамином представлении, нарекли меня Джузеппиной Каподимонте-Бараттой. Брат не мог это выговорить и для краткости прозвал меня Джесс. Так и прилипло:
