На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

«Но он сказал, что мы, возможно, никогда не увидимся», – я заплетала бахрому скатерти в косички.

«Да он всегда так говорил, – ответила мама. – И ничего. Возвращался».

I

«Ваш паспорт, пожалуйста, и чемодан на ленту». На красном табло высветилось «26.4». Чтобы не платить за перевес, я поддержала чемодан коленкой – вышло дрожащих двадцать три. Девушка за стойкой посмотрела на меня, хмыкнула и наклеила бирку на ручку.

«Выход 17А. Приятного полета».

Через три часа двадцать минут я окажусь в берлинском аэропорту Тегель и начну жизнь в городе, где даже ни разу не бывала. Когда-то я собиралась поехать туда автостопом, пока жила год по обмену в Нидерландах, но не успела. Месяц назад я подписала контракт на практику в кинокомпании и получила рабочую визу на полгода.

Самолет кряхтел и гудел, щелкали ремни безопасности, пассажиры занимали места. Я прижалась лбом к пластику иллюминатора. Это уже третий раз, когда я переезжаю в новую страну и начинаю все сначала. И почему-то в этот раз уже не так страшно.

* * *

Уезжать мне не хотелось. В Москве, где я толком после школы никогда и не жила, я оставляла лучшее лето в моей жизни – первую настоящую влюбленность длиной в пять недель, три работы, ощущение легкости, свободы и разрешенной глупости.

На первую работу я вставала к пяти утра – сортировала вещи в подсобке магазина, наклеивала цены, общалась с угрюмыми коллегами. К трем часам моя смена заканчивалась. Я шла в частный университет, где получила место дежурного секретаря, и бессовестно засыпала у всех на виду. Меня пересадили вглубь офиса и дали стол с видом на электрички Курского направления. От меня ждали заполненных отчетов и ведомостей, но вместо этого я смотрела на проезжающие поезда и в полусне представляла, как еду на дачу, ем черешню и качаюсь в гамаке. Электрички уезжали без меня. Я утопала в офисном кресле.

Вечером я гуляла по июньской Москве, и времени на сон уже не оставалось. Город нагревался до +35, ночью спасала прохлада. Я возвращалась в торговый зал, где не работали кондиционеры. Уговорить себя проснуться в пять утра, чтобы пойти сортировать вещи за 152 рубля в час, становилось все сложнее. Из-за жары сотрудники магазина начали увольняться. Я понимала их, один час лета стоит намного дороже 152 рублей. Работать стало некому, меня поставили на кассу. Как в тумане я пробила последние вещи с несуществующей скидкой и уволилась сама.

Родители молча уехали на дачу. Я купила черешни, пошла в университет, открыла Excel и задремала.

Мне предложили работать по субботам. Я бродила по пустым аудиториям, как кот, загорала, лежа на столе, читала книжки и гуляла по Берлину на Google Street View, чтобы чуть-чуть привыкнуть к городу, который вот-вот станет моим новым домом. Но самое главное – у меня появилось чувство, что у меня есть первая, настоящая работа и за нее платят настоящие деньги.

Получив первую зарплату, я купила в студенческом кафе кофе и морковный торт. «Гамак – это, конечно, хорошо, – подумала я, – но морковный пирог на первую зарплату намного круче». Я отламывала по пористому сладкому кусочку с кремом и понимала, что теперь я вроде как взрослая. Вчера я ела гречку с тунцом, а сегодня у меня есть деньги, и вот они пахнут сладким кремом, бисквитом и грецким орехом.

Тем летом мама еще заставляла меня приходить домой к десяти. Я протестовала – до этого уже три года жила отдельно, в Финляндии и Голландии, но мама отказывалась идти на компромисс. По пятницам родители уезжали на дачу, и я, сидя в кроссовках, ждала их позднего звонка, уверяла, что ложусь спать, а сама бежала на последний поезд метро, чтобы гулять до утра. Деньги пахли кремом, свобода – горячим асфальтом, маминым парфюмом и липой.

Моей третьей работой стал «Циферблат», антикафе, где я научилась делать неплохой кофе и разговорить любого. Нам платили сто рублей в час, но важнее были не деньги, а возможность находиться с такими же юными и глупыми, как я.

Мы катались на мопедах, пели под проливным дождем на концертах. Все очень разные – кто-то бросил институт на последнем курсе, кто-то жил в «Циферблате», поругавшись с родителями, кто-то принес блохастого котенка, мы назвали его Захаром и поселили дома у мамы нашего друга. Мы писали тексты, кормили собой муравьев на бульварных газонах, влюблялись друг в друга на день, танцевали – счастливые, потные, под стробоскопом в «Кризисе Жанра», пили вино из чайника и закусывали копеечными чебуреками. Про дачу и гамак я больше не вспоминала. Мы и так находились в подвешенном состоянии, нас качало из стороны в сторону. Нам все было одинаково – и по плечу, и по колено.

* * *

За пять недель до моего самолета в Берлин я пошла на концерт в парк «Музеон», и там со мной случилось то, что обычно случается по закону подлости. Я познакомилась с другом моих друзей и поняла, что домой сегодня не приду. Мы проговорили до утра и разошлись с обещанием встретиться.

На следующий день я уезжала в Петербург. Друзья, у которых я спала на диване, одели меня по погоде, выдали мужские ботинки сорок второго размера, приготовили на вечер рижский бальзам и отправили гулять.

В Петербурге выспаться не удалось. Я гуляла двое суток подряд: каталась на «шестерке» Жигулей, и в салоне, и в багажнике, танцевала босиком у Инженерного замка, встречала рассвет на крыше многоэтажки у залива. Утром я пошла топтать паркет в Эрмитаж. Ноги отказывались ходить. Окситоцин заливал глаза.

В полном забвении я вернулась обратно в Москву. Боковушка плацкарта укачивала меня, как колыбель. Мне казалось, что я одновременно смотрю кино и читаю книжку про кого-то очень похожего на меня. Это лето не кончалось, хотя должно было бы.

Если в начале лета меня пьянила свобода, а в Петербурге рижский бальзам, то теперь я еще и влюбилась. Я перестала приходить домой в десять и объяснять родителям, что происходит. Заявилась в полночь с подсолнухом и дорожным знаком «Объезд слева» под мышкой. Мама отчитала меня за нарушение комендантского часа, отчим пробурчал что-то про административный кодекс. Я не слушала их – нет никаких запретов, тем более родительских, особенно когда через пару недель все и так закончится.

Это лето дало мне все то, чего у меня не было последние три