дни за детской площадкой на Беньку, пропавшую накануне. В дом её взяли подростком, диким и ещё долго не позволявшим брать себя на руки, так что узнать её пол им удалось не сразу. Мама, приняв за кота, назвала её Бегемотом. В конце концов кошка сбежала, и Аня нашла её уже мёртвой. Бенька валялась на пустыре среди кустиков жёлто-зелёного молочая с открытыми стеклянными глазами и глубоким следом на боку, безошибочно узнаваемым – от солдатского кирзача.
5
После случая с Бенькой ей окончательно запретили одной выходить за ограду, и стало нельзя сбегать ни на поле через дорогу за молодой кукурузой, ни за земляникой в перелесок, ни навестить знакомую, Хельгу, жившую с родителями недалеко от их части в старом маленьком доме у заброшенной мельницы. Так её Аня с тех пор и не видела.
Дел, впрочем, было по горло и без того. В сосняке за домами солдаты построили вышку с лестницей, а напротив, метрах в пятидесяти, вкопали что-то похожее на турник, и всем было ужасно интересно, что же это будет. Натянув трос, приладили блок с двумя рукоятками, и наконец стало понятно: крепко схватившись, прыгаешь с вышки и плавно съезжаешь, а кажется, что летишь над землёй все эти метров полста – вроде “тарзанки”, но ещё лучше. Летом катали на пустыре ролики и шарики от подшипников, заодно служившие внутренней валютой: кто больше загонит в лунку чужих, в конце забирает весь выигрыш. Вместо рогаток делали самострелы, пулявшие, по уговору, только пайковым горохом – к брусочку из дерева приколачивалась с одного конца резиночная петля, с другого прищепка; специально для нужд вроде этой отец подарил Ане маленький молоточек. На валявшиеся повсюду пустые гильзы польстился бы разве кто-нибудь из мелюзги, да ещё девчонки делали из них кукольные вазы для букетиков. Нерасстрелянные патроны, настрого запрещённые, очень ценились, особенно трассирующие, за которыми при стрельбе тянулся, как за кометой, искристый хвост. Анин одноклассник на её глазах бросил такой в огонь и потерял два пальца.
Для старших раз в год проводили “Зарницу” с лесным палаточным лагерем и общим ночным костром, но Аня до этого счастья не доросла. Поначалу, повиснув на рабице, было занятно следить за учениями на полигоне. По кромке его обступали кряжистые берёзы, и по причине такого соседства их кривизна как-то нарочно бросалась в глаза – кора в природных подпалах казалась обугленной, а изъяны, которые можно было бы счесть чертами прелестного своеобразия, наводили на мысли об инвалидности. Всякий объект цилиндрической формы на территории части неукоснительно красился и штриховался под бересту: настойчивая примета советских гарнизонов вне всякой связи с географией. Так же неистребимы были размалёванные покрышки в роли цветочного палисада – но никогда и нигде, как за ним, не встречались Ане больше в таком упоительном множестве великолепные ирисы-шпажники, в семьях её подруг до обидного простенько именуемые петушками. Их дивная живопись была быстротечна до слёз, и сезонная перемена в прозрачности воздуха и преломлении света казалась итогом согласного увядания – тени теряли свою глубину, тускнели рефлексы, краски теплели и делались более очевидными. Сразу после ирисов зацветали розы и правили бал, сменяя друг друга, до самого октября. Ближе к концу июля одна от другой зажигались тигровые лилии с бдительной парой пожарников в каждой горящей чашке, но буйство их было недолгим, пыл угасал, а следом и лето катилось под горку.
Пылящие по грунтовке бэтээры и бээмпэ не привлекали внимания в силу рутинности звука и зрелища, рокот учебной стрельбы не отзывался испугом ни в мыслях, ни в мускулах. Редкостной птицей был вертолёт со звездой на боку – сбегались смотреть. Мечтали, чтоб сел.
И сел! В точности посередине футбольного поля, где Аня золотыми от жучьего сока пальцами собирала в бутылку, уже до половины полную, божьих коровок, чтобы переселить их на поражённый тлёй розовый куст у дома.
Что приземлится, не верилось до последнего, но вертолёт, замерев, повисел стрекозой – и пошёл на снижение.
Аня увидела его первой. Это был праздник! Грохочущий ураган чуть не сбил её с ног. Щетинку короткой травы в клеверном крапе пригладило, как утюгом. По трапу спустился прибывший с инспекцией генерал – звание она определила издалека по его широким лампасам, стоя с разинутым ртом, пока на траву из бутылки лилось на свободу живое пятно… растекалось… росло… испарялось жужжащими брызгами…
Всё шло по плану до вечера, когда ни с того ни с сего старый Дик, добрейший седой немецкий овчар, позволявший трепать себя за уши и седлать, общий баловень и любимец, которого – не в пример молодому задире Топу – не опасались даже двухлетние, с яростным рыком бросился на прилетевшего ревизора. Пса пристрелили на месте.
6
Быстро светало. Щель между штор сияла холодным блеском. Во рту было сухо и солоно. Свесив с дивана босые ноги, она размышляла, как бы, открывая дверь, не выпустить котят, чтобы в потёмках не расползлись по всему коридору. Катька, обустроившись в гостиной, где ночевала Аня, принесла второй за год помёт – восемь мокрых комочков. Обсохнув, котята всегда оказывались разной масти, хотя мать у них была чёрная, только с одним небольшим пятном слева на шее. Она, как и Бенька, её предшественница, так же бесстрашно сигала на улицу из окна, поэтому папа надел ей на всякий случай ошейник – пластиковый ремешок от игрушечных часиков, чтобы все знали, что кошка домашняя. До Беньки и Катьки, ещё в Альтенбурге, у них был кот Тишка, серый в полоску тихоня – но сдох, нализавшись отравы от прусаков. Отец обещал, что, вернувшись в Союз, они заведут собаку, боксёра, такого же, как у него был в детстве. Спорили: выбрать тигрового или гладкого? Здесь в квартирах собак не держали, а две немецкие овчарки, сторожившие свинарник в двух километрах от городка, жили в будках и забегали дважды в неделю, когда выдавали пайки, проведать друзей и разузнать, как там дела на складе: вдруг есть ненужные кости.
Паёк, иждивенческий и офицерский, включал в себя весь основной рацион, вплоть до конфет – карамелек “Снежок” и “Гусиные лапки”; твёрдых, как плитка в подъезде, ирисок “Кис-кис”; “барбарисок”, батончиков и мармелада “Балтика”. Свежие овощи были с гнильцой, квашеные пахли бочкой. Под видом селёдки в мутном рассоле плавала скумбрия с сине-серебряной спинкой, исписанной от хвоста к голове угловато-волнистой вязью. Были ещё консервы, на выбор. Аня любила бычки в томате, особенно с серым солдатским хлебом, и сухофрукты. Больше всего – закопчённые груши.
Жилистую говядину привозили
