расстояния определялись только местоимением, которое используют люди, обращаясь друг к другу, всё могло бы измениться до неузнаваемости.
Вот представьте себе, профессор-ша под пятьдесят заходит в белую, аукающую аудиторию и начинает скучную лекцию, которую знает наизусть до запятых уже лет двадцать. Речь её монотонна, но многогранна, ведь опытность не так просто нивелировать даже биологическим процессом старения, находящим отражение в некоторой забывчивости и утрате интереса к чему бы то ни было. Первые парты, старательно поскрипывая ручками, стенографируют её реплики, середина аудитории не так старательна в демонстративности подхалимажа, но всё же труслива, и поэтому делает вид, что пишет, пусть даже и не лекцию вовсе, в то время как галёрка, наглая и ленивая, отсчитывает время до конца, разглядывая заоконную свободу. Анна Александровна, будем так её называть, давно привыкла к сложившемуся положению вещей. Её отношение индифферентно как к студентам и коллегам, так и к самой себе. Она выросла в профессорской семье и заранее знала, кем станет, не потому что ей хотелось стать доктором наук, а потому что это их родовая черта – украшать собственные фамилии степенями и званиями.
Глубокий ноябрь за окном периодически всхлипывает гнусным дождиком; всё, что могло облететь с деревьев, уже облетело под порывами штормового ветра, а всё, что не облетело, смиренно ждёт первых заморозков. По большому счёту, женщине в строгом сером костюме абсолютно безразлично, слушают ли её студенты. Сама-то она уже давно себя не слушает. У неё есть одно правило. В самом начале занятия она произносит лживую фразу, которая заставляет аудиторию безмолвствовать на протяжении восьмидесяти минут: «Все вопросы в конце лекции!» Объём материала выверен до секунд, последнее предложение звучит под трель звонка, оповещающего об окончании пары. Даже если у кого-то и накопились вопросы, времени, чтобы задать их, не остаётся. Студенты покидают помещение, прощаясь с каменной женщиной в одежде цвета старого асфальта. Но иногда случается вопиющее. Когда какой-нибудь бойкий очкастый слушатель отрывает глаза от конспекта, теребит дужку очков и решается: «Анна Александровна, Вы говорите о самоидентификации, но мне кажется, при изучении данного вопроса этот подход не совсем верен, так как…» Он не успевает закончить фразу – на него уже направлено разъярённое дуло двустволки лекторских глаз, и губы произносят с лёгкой истерцой: «Не перебивай меня! Ты же знаешь, все вопросы в конце».
Её родители всегда обращались друг к другу на «Вы». Более того, дети тоже были подвержены этому феномену, оставаясь близкими духовно, выстраивать баррикады с помощью речевых барьеров, нормируя домашний язык в соответствии с прошлыми временами. Анна Александровна в душе росла бунтаркой, она легко срывалась на «тыканье» в разговорах с домработницей и консьержкой, нивелируя тем самым разницу в возрасте и положении. Двадцать с лишним лет назад впервые переступая порог аудитории в статусе аспирантки, проходящей педагогическую практику, она задала тон всем последующим десятилетиям. Ей хотелось любви и понимания от студентов, но сам факт трибуны и доски за спиной не позволял быть понятой, лишь понятной с точки зрения терминологии предмета. Шаг за шагом она брела в сторону собственной зрелости, отдаляясь от слушателей каждого последующего года ровно на один год. Обращение на «ты» выглядело органично, как в первые семестры преподавания из-за небольшого отрезка времени, разделявшего женщину в сером и аудиторию, так и во все годы после (как это ни парадоксально) из-за его увеличения.
Каким-то образом отец прознал о дочерних выходках, расстроился и прочёл Анне Александровне лекцию о субординации и прочих прелестях мира цивилизованных и вежливых. Дочь была непреклонна, никакая аргументация со стороны Александра (уж не знаю даже какое отчество ему соорудить) на неё не действовала. «К тем, кого я действительно уважаю, я обращаюсь по имени и отчеству… А таких невыносимо мало!» – парировала она. Вот так и вышло, что бывшая аспирантка, ныне доктор наук, профессорша сохранила свою странность «тыкать» во всякого, кто был ей безразличен, и обращаться на «Вы» лишь к нескольким избранным. В числе последних значился и её несостоявшийся муж, единственная любовь, между прочим. Хотя ничего странного в этом нет, внутри всякой старой девы в сером сидит полусумасшедшая история о неразделённости чувства, которая и выплёскивается вот такими проявлениями на окружающих.
Но вернёмся к нашей истории! Отказ мой сократить расстояние до местоимения, начинающегося со строчной, а не с заглавной, не отменяет того, что Вам позволительно тыкать в меня прутиком «ты» или «du» (уникальный язык немецкий, согласитесь, в нём тоже есть эта временная вязкость и универсальное разделение на ближних и дальних) абсолютно с любого бока. Более того, я даже рада буду, если грозное «Вы» уйдёт из наших бесед, пусть и в одностороннем порядке. Ведь этот порядок будет удобен прежде всего Вам. Ist mit Ihnen alles in Ordnung. Всё в порядке!
26
Мой отец любил повторять: «Ожидание, откладывание на потом чего-то сладостного гораздо приятней самого процесса погружения в сладостность». Я возмущалась в ответ: «Только не для меня! Ожидание невыносимо, оно равносильно пытке, похожей на бремя беременности, и страх перед её исходом!» И кто из нас действительно прав, до сих пор неясно, так и разделились мы, поверив каждый в свою аксиому, на два лагеря – стратегов и героев.
Вы пытали меня ожиданием, вернее, даже не ожиданием, а неопределённостью, так как финал мой был неясен с самого начала и писался в самом процессе. Этот Ваш труднопонимаемый почерк в совокупности с сочувствующими глазами девушки в приёмной иногда вселял в меня надежду на близкую эталонность. Иногда же то нормирование, которому Вы подвергаете приходящих-уходящих, ввергало меня в бездну, угольно-чёрную дыру отчаяния, ведь вариативность нормы не так уж размыта, колебания минимальны, а привычка выскакивать за край одна из тех, коими я дорожу.
Ожидание случается с нами тогда, когда мы не в силах что-либо изменить здесь и сейчас, неспособность повлиять жжётся изнутри бессилием или не жжётся и принимается в качестве равноправного попутчика. Если бы Вы знали, сколько времени я провела в размышлениях относительно всех наших причин и следствий, сколько времени было потрачено на мечты встретить Вас когда-нибудь вне стен этого кабинета. Где-нибудь в уютной кофейне, где подают мягкий Cote d’Azur в белой чашечке, а рядом кладут конфетку ручной работы, похожую на собачью какашку.
Иногда я представляю вкус этого кофе, в меру сладкий, совсем не приторный, густая молочная пена, взбитая в снежный сугроб, опасно высится над фарфоровыми краями и кренится вбок, если официантка была недостаточно осторожна при выносе напитка. Настойчивый аромат корицы щекочет
