но ещё и не снежно, где-то в районе листопадов октября или предпасхального голода, город в котором родился, преображается и обнажается, как умеют это делать только опытные женщины с деформированными телами, – через фатин и сети различных бельевых ухищрений, придуманных полусумасшедшими дизайнерами. То есть полностью его разглядеть не получается.
Но стоит попасть в эти же периоды межсезонья в какой-нибудь правильный город, как тут же, с радостью бесстыдной исполнительницы танцев для взрослых, новый неизведанный мир начинает стелиться по округлости напряжённого глаза, принимает его форму, подобно силиконовой линзе, отпечатывается где-то внутри коробочки наблюдателя. Со мною неоднократно происходила эта трансформация, когда вместо клейкой влажности под веками наступала сухота от щедрого разглядывания местности. Хорошо знакомые с детства деревяшки подпирали плотные кожаные рольставни, и я могла бесконечно долго наслаждаться видами без пауз и передышек.
И, что самое удивительное, Аркадий Анатольевич, всё это издевательство над собственной плотью никоим образом не сказывается на зрении в дальнейшем, равно как и не отражается в зеркале сеткой лопнувших сосудов. Для себя я окрестила этот феномен «эффектом торта», который не стремится стать жирным боком или животом, а лишь баюкает вкусовые рецепторы, чтобы потом, сорвавшись в жерло вулкана, ухнуть в самую раскалённую домну, где желудочный сок и прочие пищеварительные приспособления сделают своё дело. Хрустящий под ногами октябрь западных городов, призрачный, эфемерный, дымчатый апрель столицы, самое начало опаздывающего ноября в соседнем городе на большой реке, первые числа трудоголического мая в окрестностях исторической битвы за престол…
Я бы хотела, чтобы мы когда-нибудь поехали вместе в один из таких городов и глядели во все глаза на здания, машины, улицы, людей вокруг, друг на друга, в конце концов. Желание, безусловно, глупое, как и всякое невыполнимое желание, но мне почему-то кажется, что если бы мы оказались вне обстоятельств времени и места, сумели бы перехитрить этих наших стражников и взглянули бы на мир без уродливого сослагательного наклонения, мы могли бы многое изменить…
23
Дана ли была нам эта встреча свыше или это просто цепь случайных случайностей, которую могло нарушить любое дуновение ветра перемен? Как Вы думаете? Но, что бы Вы ни думали, Аркадий Анатольевич, ответ всё равно будет неточным, точным будет только Ваше отношение ко мне. Либо Вы скажете, что она случайна, тем самым усугубите собственную равнодушность, подчеркнув иные возможности исхода. Либо скажете, что она неслучайна, и подарите мне робкую надежду думать, что Вы страшитесь, как и я, самой мысли, что всего этого могло никогда не случиться. Молчите, прошу Вас! Ваша перманентная двухвекторность мне импонирует, ведь мне остаются со-мнения, это когда мнение находится в компании других, имеющих право на существование, мнений – Мнение&Co. Как-то так…
Я вижу, что Вы устали от меня и моих разговоров. Лицо Ваше несколько осунулось и посерело. Простите меня, я гадкая, говорю Вам гадости. Начнём сначала! Выглядите Вы как всегда ослепительно прекрасно, но я вижу усталую невнимательность в глазах, чего раньше никогда не замечала. У Вас что-то случилось? Может быть, нам стоит прервать нашу беседу, и Вы отдохнёте, подумаете о том, что Вас беспокоит? Хорошо, как пожелаете, я постараюсь Вас отвлечь от мыслей, которые всё равно нагрянут ближе к вечеру… Есть такие мысли, которые непременно надо подумать, прежде чем начать двигаться дальше. И вот теперь, когда я точно знаю, что Вы ждёте от меня продолжения разговора, когда я понимаю, что мне необходимо прямо сейчас извлечь из памятных стеллажей какую-нибудь историю или на худой конец абстракцию чувств, у меня ничего не выходит вспомнить. Извините. Я сейчас соберусь мысленно и начну Вас отвлекать.
Нет, ничего не выходит. Наверное, это моя женская сущность – делать всё наоборот – запечатала кувшин, где хранятся воспоминания, и не даёт им выплеснуться горлом. Может быть, нам стоит просто помолчать? Помолчать рядом, не заполняя воздух комнаты словами, отражающимися от стен и прочих не пропускающих звук поверхностей. Моя бабушка, когда ей необходимо было подчеркнуть уникальность общения с какой-нибудь приятельницей, произносила: «С нею так легко молчится». Странно, но я ни разу не слышала, чтобы бабушка молчала в компании своих бесконечных, цветастых седоволосых гостий. Они хором болтали и смеялись так, что дедушка, спрятав очки для чтения в нагрудный карман рубашки, вздыхал и забивался в самую дальнюю комнату смотреть телевизор. Может быть, и были в жизни бабушки какие-то особенные моменты, когда именно молчаливое присутствие одной или нескольких дружественно настроенных женщин оказало поддержку, тем самым закрепив практикой теоретическую часть высказывания, но меня не посвящали в подробности интимного полумрака, предоставив пользоваться только той стороной жизни, где бабушка была всего лишь бабушкой, тёплой, радушной, правильной, неизменной…
Тик-так, тик-так… Это Ваши настенные часы. Кап-кап-кап… Это за окном стекает вода с тельца сосульки и ударяется о подоконник. Ррр-РР-ррр-РРРР-гр-гг… Простите, это мой желудок. Как незаметно и неожиданно мы погрузились с мир посторонних звуков. Тише-тише, прислушайтесь, в приёмной кто-то комкает бумагу, а теперь рвёт её, слышите шаги? Цок-цок-цок, чьи-то остренькие каблучки выстукивают по паркету мелодию походки. Если прислушиваться долго, максимально напрягшись при этом, можно услышать даже биение собственного сердца. Рррам-пам-пам, Рррам-пам-пам, раз-два-три, раз-два-три, словно кто-то внутри наигрывает вальс. Раз-два-три… Не слышите? Как жаль. Позвольте, я послушаю…
Как замечательно пахнет Ваш халат, уютом и спокойствием, какой он приятный на ощупь, мягкий, почти шёлковый, хотя и выглядит, как броня. Тише, не говорите ничего, я не слышу, как бьётся сердце, а только глухое, бочковое бу-бу-бу, то, во что превращается речь, пропущенная через плоть. Рррам-пам-пам, рррам-пам-пам, раз-два-три. Я слышу, слышу его! Ррам-пам-пам, Рам-пам-пам, Рам-пам-па, Рам-па-па… Как быстро оно у Вас бьётся, как стремительно, словно крошечный молоточек попадает прямо в заветную выемку на наковальне, вмятинку времени. Аркадий Анатольевич, Вы волнуетесь? Рррр-гргг-Ррр-гр… А это уже Ваш желудок, до чего же смешные звуки издают человеческие желудки! Рам-па-па, Рам-пам-па, Рам-пам-пам. Это снова Ваше сердце, уже немного медленнее. А что это у Вас в кармане? Как неприятно шелестит и противно упирается в руку, блистер с лекарствами, просто бумажки или купюры? Нет, не в халатном кармане, я же не слепая, оно бы просвечивало, в кармане брюк что-то, и оно мешает мне прислушиваться к звучанию Вашего организма.
Как диковинны, как чудесны всё-таки человеческие тела, всё в них заведено на определённый срок и работает, пока не сядут батарейки. Вся эта удивительная структура, подумать только, всего лишь череп, но как он красиво обтянут кожей, как уместно на нём смотрятся волосы, как
