женщине сдачу. В какое-то мгновение произошло неожиданное. Словно обладательнице телескопического зрения, свойственного орлам, мне удалось рассмотреть надписи на обтянутых плёнкой шматках мяса, которые паковала в песочного цвета пакеты хмурая незнакомка. «Мясо чел.» и где-то сбоку зелёный, с бордовым отпечатком человеческого пальца, значок «Без ГМО». Я видела, как все смотрели на эту мягкую женщину. Так глядят на усохший букет в вазе, на больных детей и на старинного врага. Мне же она казалась нечеловечески прекрасной и доброй. До чего же больно было мне тогда, до чего же больно мне сейчас рассказывать Вам снова события того чёрного понедельника.
Предчувствие чего-то ужасного накрыло меня с головой и не желало пускать под покрывало свежий воздух, так необходимый моим натуженным двадцативосьмилетним лёгким. Так случилось, что мягкая женщина задержалась у аптечной витрины, и нам пришлось вместе выходить через автоматические стеклянные двери на освещённую голубым светом улицу. Лицо её было бледным и испуганным, на лбу выступили капельки пота, короткая прядь волос впитала влагу и стала похожа на ещё одну бровь, перпендикулярную к уже имеющимся. Я подошла к ней и спросила, не нужна ли моя помощь. Она ответила мягко, нараспев: «Метод Марины смириться со смертью – мыльным обмылком намылить верёвку. Не наглядеться ей в прошлое сверху и не поправить прилипшую чёлку…» Мне стало жутко, хотелось бежать со всех ног, но что-то нестерпимо болело в груди, и я попятилась, не сводя глаз с незнакомки, представившейся Мариной. Кое-как доплетясь домой и растеряв по дороге половину купленного, мне удалось принять горизонтальное положение, не выронив сердце. А потом я проснулась и поняла, что на часах всё ещё понедельник и что мне всё же удалось уснуть после прихода дуэта в униформе.
Японской невестой я лежала на двуспальной кровати и прислушивалась к звуку двигателей опаздывающего на пятнадцать секунд Enola Gay. Собака соседей сверху начала отвратительно выть, словно в доме завёлся покойник. Пришлось перевернуться на правый бок и накрыть левое ухо ладонью, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить слышимость заунывного плача. Мне было обидно, что не Вы были героем моего сна. Даже захотелось обвинить Вас в предательстве. Жуткая женщина не желала выветриваться из головы, пёс выл каким-то колеблющимся звуком «ау-ау-ау», пока не перешёл на одну ноту «у-у-у». Бер – откуда-то из глубин памяти выплыла кличка чёрного добряка-добермана. «Да заткнись ты уже», – не выдержала я и снова провалилась в сон, на этот раз стерильный.
28
Аркадий Анатольевич, ответьте же на телефонный звонок! Долго он будет вспарывать вязь нашего разговора, не позволяя сосредоточиться ни Вам, ни мне? Я помолчу, обещаю, подслушивать не стану, считайте, что меня здесь нет. Здесь и считать нечего, меня здесь действительно нет, только моя оболочка. Настоящая я, утомлённая вещами и отношениями, предающаяся хандре, осталась где-то далеко, вне этих стерильных стен и описываемых сцен. Постойте! Снимите перчатки, прежде чем брать трубку, неприлично как-то в перчатках, мы же в помещении, а не на улице.
Это Вы всегда так приветствуете собеседника по телефону: «Да. Слушаю»? Противно так приветствуете, неприветливо. Так начинают разговор с по-настоящему близкими людьми, всепрощающими, домашними узниками, делящими быт и жизненные неуспешности. Помню, раньше я совершенно ничего не успевала, мне всегда не хватало времени, пяти минут, часа, нескольких дней, пары лет. Сейчас всё переменилось, мне некуда спешить, ждать могу сколь угодно долго, время стало бесконечным, как та глубокая ночь, что уже разлилась за окном.
Я солгала, но Вы и догадались… Конечно, я подслушивала и подсматривала, выискивала в чертах Вашего красивого лица ответы на вопросы, тревожащие меня. Из разговора поняла, что на выходных, которые наступят уже завтра, Вы собираетесь за город, бродить по заснеженному лесу, жарить чьё-то мясо, меня пробил озноб, при слове «мясо». Разверзнутое такое слово, кровоточащее, кровожадное…
Аркадий Анатольевич, Вам никогда не приходила в голову мысль жениться? Найти себе какую-нибудь миловидную девушку, худенькую, с острыми локотками и коленями… Вырастить из неё добрую маму с женственными округлостями, воспитать детишек и так далее по списку общечеловеческих ценностей? Нет-нет, я не предлагаю себя в качестве спутницы, предназначение моё в Вашей жизни весьма конкретно и стремительно. Хотя, признаться, я тоже не против рука об руку прогуляться по зимнему хвойному лесу, искрящемуся в лучах высокого солнца. Я даже не против затеряться в этом лесу до самого лета, бродить между сосен, всматриваться в пробелы, а затем – в просинь неба, смахивать с лица внезапно выступившие слёзы умиления от осознания параллельного существования с суетливым миром людей, оставшимся в городской черте. Sed semel insanivimus omnes – однажды мы все бываем безумны. Счастливы те, у кого это однажды длится всю жизнь. Хотя нет, нет так, они просто менее несчастны, чем все прочие.
Знаю, мысли мои скачут. Вас, должно быть, несколько раздражает непоследовательность моего повествования, но она как нельзя кстати иллюстрирует непоследовательность моего существования, равно как и появления на свет. Назвали меня в честь бабушки, той самой бабушки, вещи которой тоже имели душу. Бабушка была сердечницей и всегда шутила по этому поводу: «От чего ещё может умереть Любовь, как не от разорвавшегося сердца?» Дедушка раздражался и строго её отчитывал: «Любовь Фёдоровна, не ломай комедию, не пугай внучку. Любовь наоборот не умирает, а живёт в разбившихся сердцах…»
По семейной легенде, когда меня принесли из роддома домой, имени я ещё не имела, родственники слетелись на младенца и начали наперебой предлагать родителям различные банальности, вроде Маши, Ани, Лены… И, как утверждает папа, мама была склонна согласиться вначале на Лену, затем на Аню, но ему удалось отстоять мужское право, если не родить, то хотя бы назвать ребёнка. Так я стала Любой, Любушкой, Любовью. А мама недовольно вздыхала: «Имя выразительное, но слишком немодное, редкое». – «Редкое или жидкое – неважно, главное – смысл. К тому же две мои любимые женщины носят это имя, для меня оно вовсе не редкое, а очень даже часто встречающееся, – ответил тогда отец и, чуть подумав, продолжил: – Человек на семьдесят процентов состоит из жидкости. Ты утверждаешь, что Любовь – редкое имя, то есть текучее, то есть водосодержащее. В моей жизни четыре любимых женщины, и две носят имя Любовь. Значит, жизнь моя на пятьдесят процентов состоит из любви. Согласись, не так уж и много в сравнении с тем, что человек аж на семьдесят – из воды». – «Саша, не баламуть воду! Я уже согласилась, что ты ещё хочешь?» – начинала злиться мама. Её всегда раздражали вечные
