любила поесть и посмеяться, а еще обожала сериалы и фильмы, как и я. Оля красиво рисовала и шила. Мы сразу стали не разлей вода. С Олей я познала радости общения по телефону, часа по три подряд, под крики бабушки: «Сколько это может продолжаться?! Бросай трубку немедленно, еж твою мать! Иди учи уроки».
Оля по доброте дарила мне все, что у нее было. Карандаши, фломастеры, конфеты, одежду для кукол. Когда появились иностранные соки в коробочках под завораживающим названием Tampico, она стала дарить мне и их. Оле всегда давали с собой мелкие деньги. Она тратила их в ларьке около Универсама, сама покупала нам раскраски, журналы для девочек и даже наклейки. Я складывала эти сокровища в ящик письменного стола и любовалась, использовать такую красоту казалось кощунством.
Олина семья состояла из мамы и бабушки. В первые дни учебы у Оли был еще и папа, но, когда наша воспитательница Юлия Сергеевна на родительском собрании попросила пап помочь ей повесить занавески, чтобы днем мы могли спать в школе, Олин папа как-то слишком быстро откликнулся: «В любое время, в любой день!». Моя бабушка сразу после собрания отметила, что папа Оли втюрился в Юлию Сергеевну. Как в воду глядела. К следующему собранию у Оли уже не было папы.
Мама Оли через какое-то время пошла работать бухгалтером. Она прекрасно зарабатывала, почти сразу купила машину, и пошли сникерсы, соки, кроссовки и карманные деньги для Оли. До того, как мама Оли устроилась бухгалтером, семье пришлось не легко, бабушка даже отважилась продавать у метро одежду Оли и всякую мелочь, статуэтки, посуду и бусы. Ее часто гоняли менты, как и всех остальных бабушек.
Оля, оставшись без присмотра родителей, быстро стала самостоятельной. Она научила меня гулять без взрослых и скрывать это. С Олей мне казалось, что я такая же смелая как она. А без Оли я и до школы боялась дойти одна.
Оля стала моей отдушиной в жестоком, чужом и опасном мире, такой как бабушкины подруги для бабушки.
Твердое и мягкое
Бабушка всегда придерживалась незыблемого правила, ничему не радоваться раньше времени. Это правило ее еще никогда не подводило. Согласно этой жизненной концепции бабушка просто отметила тот факт, что я больше не боюсь мальчиков, но праздновать взятие мною нового рубежа не спешила. Ясно было, что следом пойдут другие неприятности, может почище старых.
Само собой, бабушка как в воду глядела.
Уже Второго сентября на физре Дима Рысаков с разбега повалил меня на маты и лег сверху.
– Димочка, зачем ты ложишься на Лену? – спросила Тамара Андреевна, – ты видишь, ей это не нравится.
– Мой папа так всегда ложится на маму, – объяснил Дима.
Тамара Андреевна не растерялась:
– Значит, Дима, – сказала она, – твоей маме это нравится, а Лене – нет.
– Я больше не буду, – пообещал Дима, но все равно не смог с собой совладать и продолжил валить меня и ложиться сверху при любой возможности.
Антон Петров подарил мне синюю точилку для карандашей в форме телевизора. Бабушка часто мне говорила: «Лена, когда у ебыря хер твердый, сердце у него мягкое, а когда хер мягкий, сердце – твердое, как камень». Я смутно чувствовала, что эта поговорка имеет отношение к мальчикам и их проявлениям симпатии, но никак не могла сопоставить, как она соотносится конкретно с подарком Петрова. Поэтому, немного подумав, я все-таки взяла точилку.
После этой точилки, Петров с Рысаковым начали драться на каждой перемене и после школы, как дикие звери.
Я всегда прогуливалась рядом с их дракой, как бы невзначай.
– Видела, как я его? – гордо спрашивал меня Петров или Рысаков, в зависимости от того, кто одержал верх на этот раз он.
– Нет. А что вы дрались? – отвечала я безразлично и добавляла, – я и не смотрела.
Бабушка пересказывала эти диалоги маме:
– Вот, ведь скорпионская порода! Ты такой не была, Жанна!
Мама виляла хвостиком и влюбленными глазами смотрела на бабушку. Похоже на похвалу. И поддакивала:
– Скорпионская, да. А я между двух огней, два скорпиона, Лена и Сеня.
– Корова, ты, а не между двух огней, – говорила бабушка маме, (в целях воспитания, чтоб не зазнавалась).
Петров был аллергиком, но ему повезло меньше, чем мне. Мои родители нашли аллергены и исключили их из питания, а родители Антона оказались не так прозорливы и не смогли распознать, на что у ребенка аллергия. Кожа Антона представляла собой одну сплошную корку с расчесами. Именно из-за этого зуда, а не только от любви ко мне, Петров лупил всех детей без разбора.
Однажды на родительском собрании чей-то разгневанный родитель поднял этот вопрос, и все подхватили.
– Ваш сын каждый день бьет всех детей!
– Он избил моего!
– И моего!
– Сколько можно?
– У него просто чешутся руки, – вежливо объяснила мама Антона.
Родители зашлись в приступе ярости.
– Чешутся руки? Вы в своем уме? О моего сына? Я вам почешу!
– Антон – аллергик, у него чешутся руки из-за аллергии, вот он и кидается на детей, простите, пожалуйста, – извинялась мама Антона. – Мы и сами страдаем. Ничего не помогает.
Класс немного сбавил обороты.
– Ну, а что, раз аллергик, то можно?
– А если мы начнём искать диагнозы?
Но в итоге все смирились и просто привыкли.
«Я вижу три шестёрки в огне», – шёпотом признался мне Максим Шумилов.
Он без всякого приглашения вдруг пришел к нам домой со своей бабушкой. «Каждый день меня просит, веди к Лене, веди к Лене. Вот я и привела», – бабушка Максима виновато пожала плечами.
Она растила Максима одна, потому что родители уехали по работе на Кубу.
Приход Максима меня удивил, в школе он ко мне даже не подходил. И странно, что Макс рассказал мне о своей тайне.
– Что за шестёрки? – спросила я тоже шёпотом.
Хотя уже чувствовала, что ничего хорошего.
– Это число сатаны, – серьёзно сказал Максим, – я вижу во сне ад и дьявола.
Наконец-то что-то интересное.
А мне Максим раньше казался скучным. Мне захотелось рассказать, что я вижу во сне чудовищ, они днем живут в зеркале, а ночью выходят, конец света, войну, оторванные руки и ноги, землю,
