по ночам.
– Ты точно хочешь пойти в школу? – спросила Алиса.
Она имела в виду, хочу ли я прогулять школу. Ну уж нет. Здесь я не могла поддаться ее влиянию. Прийти на первый урок стало вопросом чести. И гулять с ней я больше не пойду. И вообще.
Я мотнула головой в сторону школы. Алиса попыталась вести меня за руку, но я с силой сжала ее пальцы, так что она вскрикнула. Вот и силы вернулись. Алиса отошла на несколько шагов – так-то лучше. Идиотка.
Мне хотелось увидеть Таню – на лестнице подземного перехода или возле школьного забора. Она бы смогла меня пожалеть без допросов.
Я как будто слепая стала – через несколько минут мы оказались у входа в школу, но я совсем не помнила, как мы шли. Кажется, была улица, светофор. Может быть, Алисе все же пришлось меня поддержать. Мне хотелось спать, у меня болела голова. Сотрясение, смерть?
– Я внутрь не пойду, – Алиса обняла меня и тут же отступила. – Прости, пожалуйста, я всего лишь хочу как лучше.
«Почему мне так больно?» – хотелось спросить мне.
«Почему ты попыталась покончить с собой?» – хотелось спросить мне.
– Пока, – сказала я и развернулась, чтобы больше на нее не смотреть, – сумасшедшая.
Телефон завибрировал. «Ана?» – Таня.
«Я у школы», – ответила я. Пальцы все еще слушались плохо.
«И я».
Я обернулась и увидела, что осталась возле школьных дверей одна, – Алиса растворилась в тени Афанасьевского переулка. На другом его конце, со стороны метро, возникла короткая фигурка. Таня.
– Таня! – Я бросилась к ней, но почти сразу остановилась, потому что голова предательски потянула в сторону.
– Ана? – Она ускорила шаг, и вскоре мы уже стояли в нескольких сантиметрах друг от друга – ближе, чем нужно, – дальше, чем нужно.
– Что случилось? – Таня протянула ко мне руки.
– Я ударилась, – сказала я и рассмеялась, понимая, что скоро заплачу, – от боли в затылке.
– Чем?
– Головой, – сказала я.
Я вдруг вспомнила ее стихотворение и неожиданно поняла, в чем был смысл его названия. Не «Стихотворение о дружбе, а не о самом главном», а «Стихотворение о дружбе, Ане, о самом главном». Я моргнула и оперлась о стену.
– Ты хочешь в школу или… – Таня не знала, что делать.
– Пошли на скамейку, – я махнула в сторону метро.
– Пошли, – Танина рука парила возле моего локтя, но она все не решалась меня поддержать.
Я на мгновение закрыла глаза, поддалась головной боли, завалилась на сторону и тут же почувствовала на плече теплые пальцы. Я шла по улице в полной темноте – глаза больше не открывались.
– Держись, – Таня усадила меня на скамейку.
Все время меня кто-то сажает.
– Спасибо, – я уронила голову ей на плечо и тут же почувствовала приближение сна. Раз. Два. Три.
Глава тринадцатая
Вторник, 19 сентября, утро
Во сне я увидела Таню, еще совсем маленькую, – судя по смешной красной шапочке, ей было лет десять, не больше. Она смеялась и что-то рассказывала, прикрывая рот ладонью. Рядом стояла Лиза, тоже в шапке и расстегнутой куртке. Я поняла, что нахожусь посередине раздевалки, в которой мы оставляли куртки до пятого класса. Возле дверей стояла Танина мама – мы болтали, пока она разговаривала с Вероникой Константиновной.
Я с удивлением обнаружила, что Лиза молча слушает, как я говорю Тане о своих занятиях. Оказывается, было время, когда Лиза молчала больше меня.
– Таня? Аня? – раздался знакомый голос.
Я открыла глаза и несколько раз моргнула, пытаясь проснуться. Таня чуть отодвинулась, убрала руку с моего колена.
– Отдыхаете? – спросил тот же голос, и я уже по интонации поняла, что это какая-то сука, – странное чувство, будто это все уже было, сковало горло.
– Ана себя плохо почувствовала, – сказала Таня, и я снова попыталась пробудиться – нужно было ее поддержать.
К нам, я еще толком не вспомнила куда, пришел кто-то плохой.
– И часто так? Может быть, сходить к врачу? – голос.
– Мы сейчас пойдем, – Таня, кажется, попыталась подняться.
Я крепко сжала ее руку, потому что ничего, кроме этой руки и страшного голоса, в моем мире не было.
– Да что вы, так мило сидите. Оставайтесь. На мою математику можете не приходить.
М-да, именно чего-то такого нам не хватало. Я наконец-то открыла глаза и увидела Георгия Александровича. Он стоял на самом краю тени и ухмылялся – почти так же, как и тогда, на первом этаже школы. Я уже поняла, что мы так и сидим на скамейке в тени Афанасьевского переулка.
Чтобы не смотреть на лицо Георгия Александровича, которое вызвало у меня приступ рвоты, я стала рассматривать его потертый пиджак и брюки. Проговорила в голове мантру, которую выдумала себе сама в прошлом году: «Учителей должно быть жалко – их не нужно бояться». Во-первых, потому, что школьные наказания ничего не значат, у нас не Америка – даже после уроков оставить тебя не могут, как в «Клубе „Завтрак“». Во-вторых, потому, что в школах вроде моей учителя боятся детей (а на самом деле их родителей) гораздо сильнее, чем дети (и уж тем более их родители) боятся учителей. А в-третьих, мы не делали ничего неправильного – но, несмотря на мантру, я сильно испугалась Георгия Александровича. Я чувствовала себя плохо – Таня мне помогала. А он все не уходил. И чем дольше его глаза сверлили мое лицо, тем хуже мне становилось.
– Вы так мило смотритесь вместе. – Он говорил будто шестиклассник.
Интересно, сколько ему лет? Лет сорок пять, а выглядит уже совсем истрепанным. Усы эти дурацкие. Очки не носит почему-то, щурится. Я почувствовала, что меня сейчас вывернет наизнанку. Может быть, дело было в сотрясении, но почему-то я была уверена, что именно лицо и эти сощуренные глаза стали настоящим катализатором моей близящейся смерти.
– Мы сейчас пойдем, – сказала Таня и осторожно коснулась моего бедра: видимо, не была уверена, что я уже проснулась.
– Да, мне уже лучше, – я отодвинулась, зная, что Георгий Александрович все равно заметил ее жест.
– У тебя хорошая подруга, – сказал он мне.
– Мы сейчас пойдем, – повторила Таня.
Ее глаза внезапно заблестели. Георгий Александрович удовлетворенно кивнул и направился к школе.
– Сволочь, – процедила Таня и тут же посмотрела ему вслед, будто боясь, что учитель мог ее услышать.
– Ты чего? – спросила я.
Ну, прогуляли. Ну, бывает. Что расстраиваться? Да и что он сделает? Я уже успокоилась и пыталась понять, почему еще мгновение назад меня наполнял такой животный страх.
– Сволочь, – Таня сжала правую руку, ту, которая только
