что скользила по моему бедру, в кулак, стукнула по скамейке.
– Пойдем, – сказала я, поднимаясь.
– В школу?
Математика, математика, МХК, физика. Физику не жалко, жалко МХК. Екатерина Викторовна – хорошая учительница.
– Нет, – сказала я.
На хуй школу, потому что я не хочу находиться в здании, где работает этот упырь. Все-таки страх растворился не до конца. Вот только он почему-то все больше напоминал ненависть.
– Хорошо, – Таня улыбнулась.
Так и не заплакала. Ура.
– Гулять?
– Гулять.
Мы пошли вверх по Афанасьевскому, в сторону Старого Арбата.
Осень мрачно наступала вслед за нами. Казалось, что впереди деревья еще покрыты листвой, и теплый ветер переносит с тротуара на тротуар оторванный билет на концерт Ленинграда.
Этот концерт я помнила очень хорошо, потому что нам с Таней было всего по пятнадцать лет и охранник отказался нас пускать. Десять тысяч рублей псу под хвост – даже мне, не особенно заботящейся о деньгах, было обидно. Осень больше не казалась привлекательной. Я понуро брела вслед за Таней, думая о том, что мы еще совсем не взрослые и не скоро ими станем.
– Хочешь послушать? – Таня протянула мне наушник.
Мы на мгновение остановились и дальше пошли уже под тихую музыку. Тум-тутум-тум-тутум.
– Пинк Флойд, – сказала Таня.
– Я узнала!
Мы уже однажды их слушали. В автобусе. Он вез нас на Звенигородскую биостанцию. Так, в автобусах, поездах, я, наверное, с Таней и подружилась.
– Грустно, – сказала Таня.
– Почему? – спросила я.
Мы шли совсем рядом, потому что иначе не хватало бы длины наушников. Ее плечо все время касалось лямки моего рюкзака, и это казалось мне чем-то очень нежным, а ведь я только что дремала, положив голову ей на плечо.
– Не знаю. Помнишь биостанцию? – спросила Таня.
– Помню.
Мы все время пытались вырваться с территории, хотя там, в общем-то, было не так уж плохо. Кто-то из мальчиков, наверное Юрец, сказал, что они ночью бегали на кладбище, и мне очень хотелось там побывать.
– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали?
Я помнила, конечно. Как такое можно не помнить?
– Ты упала в яму, – сказала я.
– Я упала в яму, – подтвердила Таня.
Это правда. Сразу за невысоким забором биостанции Таня провалилась в яму. Треск жуткий и чернота. И я прижимаюсь к забору – Таня сломала ноги, обе; взрослые уже проснулись, уже спускаются по скрипучей лестнице; мы поедем домой; родителям я все объясню, и мне ничего не будет; Таня умерла, ее доедают черви, которых мы днем рассматривали в микроскоп; по земле спешат черти с клешнями, водяные скорпионы – на биостанции их держат в стеклянных банках, но мы уже не на биостанции, мы в лапах дикой природы.
– Аня? – тихий голос из-под земли.
– Таня? – Я разгребаю ветки, понимая, что никто не придет, – все спят.
– Я тут, – Таня говорит спокойно.
– Хватай руку, – я тянусь в черноту, надеясь, что то, чего я коснусь через мгновение, окажется Таней. Пальцы, теплая рука. – Осторожно, – говорю я и помогаю ей выбраться из ямы.
– Спасибо, – Таня садится на землю, и на мгновение мне кажется, что она снова провалилась в черноту.
Потом я замечаю ее белый воротник – глаза уже привыкли к темноте. Я сажусь рядом, свешиваю ноги в яму. Это храбрость, потому что я не знаю, что там.
– В порядке? – спрашиваю я.
– В порядке, – говорит Таня.
Она берет меня за руку, и мы сидим в темноте, на краю бездны, которая на следующий день оказалась обычной канавой.
– Я упала в яму, – сказала Таня, и мне почудилось, что мы снова на краю черноты.
Ноги на мгновение перестали чувствовать землю, и я врезалась в Таню, обхватила ее руками, чтобы не упасть. Ее щека оказалась совсем рядом с моими губами, и я почувствовала слабый лимонный запах и дыхание возле собственного уха.
– Ана…
Я стояла не шевелясь, не отодвигаясь, боясь, что тогда наши губы окажутся слишком близко.
– Здесь люди, – шепнула Таня и сама отступила, отвернула голову.
Она была права – по другой стороне переулка медленно шла старушка с авоськой. Я внимательно проследила за ней взглядом, рассмотрела ее платок и шубу, мех вокруг шеи, боты-ботинки, в авоське бутылки, белые, – молоко? Она шла еле-еле, загребая землю, и я вдруг испугалась, что, если она сейчас упадет, то я не успею ее подхватить. Осколки старушки поскачут по асфальту. Туда-сюда. Наушник выпал из уха, и я только теперь заметила, что в моей голове играла какая-то музыка.
– Пойдем, – Таня потянула меня за рукав.
Мы оказались в тени старой пятиэтажки. В ее облупленной стене, под окнами первого этажа, были ниши, в которых легко могли поместиться несколько человек. Таня шагнула в одну из них, прижалась к стене, будто прячась от преследования. Я осторожно встала рядом, даже оглянулась, чтобы убедиться, что старушка не собирается за нами следить.
– Ана.
Я повернулась к ней. Потрескавшаяся штукатурка. Штукатурка? Белая и красная, полоса. В трещине – бычки. Сигареты в кармане. Я провела рукой по пустой ткани и даже не вздрогнула. У Тани очень красивое лицо – большие глаза, чуть мокрые. Почему? Одна рука прижата к стене, другая осторожно тянется к моему плечу. Губы, со смазанной помадой, – чуть разведены, и я чувствую теплое дыхание. Я так близко? Щека, шея. Таня-Таня.
Я целую ее и не могу разжать губы, не могу, не могу, не могу. К стене, к стене, пальцы скользят по предплечьям. Я хочу поцеловать ее сильнее, но не могу. Я смотрю на ее закрытые глаза, подрагивающие веки, чувствую теплую щеку, но все не могу разжать губы, пустить ее в себя. Не сейчас. Потом. В другой раз. Будет другой раз?!
Мы не целуемся – мы прижимаемся друг к другу губами. Я чувствую Танину грудь, ее плечи. Они не дрожат. Она не плачет.
Я отступила, выдохнула, боясь потревожить ее лицо – такое прекрасное. Наверное, мы поэтому и дружим. Потому что у Тани очень красивое лицо. Я вижу, что она стоит на цыпочках. Она держится за стену, чтобы не упасть. Она все еще будто целует меня, хотя между нами теперь несколько сантиметров пустоты. Она вздыхает, и я понимаю, что мы обе задерживали дыхание.
Я осторожно прижалась к Тане плечом. Мы стояли рядом, скрытые от посторонних глаз тенью и выступом стены. Я сжимала ее ладонь. Таня-Таня.
– Будешь моей девушкой? – спросила Таня.
Она смотрела на меня испуганно, по-детски. Или нет – просто я все время вспоминаю, какой маленькой она была раньше. А теперь она взрослая. И я
