взрослая.
– Что это значит? – спросила я.
Я правда не знала, потому что никогда не была ничьей девушкой. Меня ни разу никто не приглашал на свидание, ни разу не предлагал встречаться.
– Это значит, – Таня прижалась ко мне, – что я хочу, чтобы ты знала, как много ты для меня значишь.
– Как много? – спросила я, просто чтобы что-то сказать.
– Очень, – сказала Таня.
Она выглядела очень серьезной, и я вдруг поняла, что она уже давно собиралась сказать что-то такое.
– Ты тоже много для меня значишь, – сказала я, потому что это была правда.
Глава четырнадцатая
Вторник, 19 сентября, день
– Прости, что с кино в воскресенье не получилось, – сказала я.
А ведь прошло уже два дня. А ведь мы уже разговаривали с тех пор. А ведь мы сейчас пойдем в кино.
– Ничего. Что ты делала? – Таня не обиделась.
Таня. Не. Обиделась. Это важно.
– Сидела дома и смотрела «Черный список», – сказала я, хотя это была не совсем правда.
Иногда я прерывалась и смотрела порно. Не потому, что была сильно возбуждена мрачными проекциями Нетфликсообразного будущего, а потому, что Алиса еще была в больнице, и я не могла думать ни о чем другом. Хотелось просто уйти из мира, а единственный известный мне способ, кроме тех, которые на один раз, – порнография.
Я совершенно забыла, что мы с Таней собирались пойти в кино, и вспомнила об этом, только когда она скинула мне расписание сеансов в «Соловье». Было еще рано, и я легко могла одеться и поехать на «Баррикадную», но вместо этого я решила, что останусь дома.
Я не всегда чувствую, когда мне плохо. Иногда это напоминает пробуждение – ты лежишь в кровати, думаешь о чем-то отвлеченном и вдруг отчетливо понимаешь, что последние полтора часа сгорели в какой-то неясной черноте. С порно все по-другому, потому что я сразу знаю, что что-то не так, когда начинаю выбирать, что посмотреть. Лица, которые обычно кажутся привлекательными, вдруг полностью теряются среди пористой кожи и натянутых мышц. Когда мне плохо, я смотрю не эротический контакт двух (трех, четырех) тел, а довольно мерзкий и иногда даже жестокий процесс скрещивания людей, которым хочется поскорее уйти домой. Ролики все те же самые, но я замечаю то, что обычно остается за гранью возбуждения, – тень оператора на стене, стекающую по простыням смазку, увядшие цветы в вазе возле изголовья кровати, синяки и пятна, кожу на локтях актера.
– А что ты делала? – спросила я.
– А я пошла гулять одна.
– И как? – Мы обошли кривой шлагбаум и оказались на Арбатской площади.
– Неплохо. Только я все время думаю про Алису.
– Я тоже, – сказала я.
Еще я думала про Таню. Чуть-чуть. До этого вторника – чуть-чуть. Про Алису я думала гораздо больше, а она ведь совсем мне не нравилась. Наверное, поэтому мы с Таней и дружим. Наши пальцы на мгновение пересеклись, и дальше мы шли, чуть касаясь друг друга.
– Сейчас она выглядит гораздо лучше, – добавила я.
– Я хочу еще с Юрцом поговорить, – сказала Таня.
– Он тебе нравится? – спросила я, все еще не думая.
– Дура, – Таня сделала шаг в сторону, и наши пальцы в очередном взмахе моей руки разминулись.
– Он в нее влюблен, – сказала Таня, и наши пальцы снова сошлись.
– Я не знала. – Я не знала.
– Не ври, – сказала Таня.
– Ну то есть она ему нравится, это понятно, – я попыталась придумать контраргумент: «Нравиться» – не то же самое, что и «любить». – Нравиться – не любить, – сказала я.
– Это точно, – Таня зашагала чуть быстрее.
– А мне можно будет еще почитать твои стихи? – спросила я, вспомнив про «небо седое».
Над головой проплывали серые, словно бы выцветшие облака. Нас нагнала осень.
– Там есть…
Таня засмущалась?
– Я видела, но не хотела читать без твоего разрешения.
Это правда. Я открыла ее стихотворение. Я прочитала его. Я что-то поняла и не стала читать дальше.
– Тебе можно, – Таня улыбнулась и пошла еще быстрее. Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.
– Подожди, – позвала я.
Навалилась усталость. Таня остановилась и развернулась на каблуках.
– Мы опоздаем, – сказала она и махнула в сторону метро.
Я тряхнула головой и побежала. Таня-Таня. Улица, машины – дерево, дерево. Подземный переход и битая плитка на стенах. Эскалатор. Танина рука скользит по моей спине. Мои пальцы забираются к ней в карман джинсов. Ей щекотно.
– Осторожно, двери закрываются.
Полупустой вагон. Почему? Ведь середина дня. Просто повезло. Следующая остановка: Киноцентр на Красной Пресне. Коричневые сиденья, и мы совсем рядом. Танина рука на моем колене – на нас никто не смотрит, но она все равно наклоняется вперед – конспирация. Если посмотреть на нас со стороны – сидят две школьницы, одна совсем устала. Другая – я. Я улыбаюсь. Мне хорошо. И мы не слушаем музыку.
Я совсем не чувствовала стыда из-за того, что мы решили прогулять школу. Во-первых, потому, что теперь у меня была девушка, а это гораздо интереснее любой функции или события исторического значения, а во-вторых, потому что одна мысль о Георгии Александровиче вызывала у меня судороги.
Двери открываются, двери закрываются. Танины пальцы сжимают мое колено. Мне кажется, они очень горячие. Мне кажется, что они прожигают джинсы, но мне совсем не больно.
Вагон снова вздрагивает, замирает. Станция «Краснопресненская». Таня вскидывается и смотрит на меня, будто бы только проснувшись. Нам пора. Поручень, двери – плитка, плитка – эскалатор. Снова руки скрываются от прохожих (проезжих).
– Семь минут, – сказала Таня, когда мы вышли на улицу.
Три до кинотеатра, четыре на кассы. Очереди нет. Два билета – экран показывает, что, кроме нас, в зале будет всего один человек. А какая разница?
Лестница – ступеньки, ступеньки. Билеты надорваны. Темный зал и белые цифры на полу. Пять, шесть. Седьмой ряд – последний. Мы пробираемся в самый центр. Мы садимся, и экран загорается. Реклама. Я смотрю на Таню, Таня смотрит на меня.
– Не придет, – сказала она, имея в виду того одного человека, с которым нам предстояло смотреть фильм.
Мы целовались весь фильм. Без нежности, а просто потому, что нам никогда раньше не приходилось столько целоваться. Сухие губы, нос, который все норовит ткнуться в щеку. Иногда я смотрела на экран, просто чтобы отдышаться, но фильм проходил мимо меня, потому что все внимание сосредоточилось на пальцах, которые сжимали Танино запястье, и на Таниных губах, которые все норовили укусить меня за ухо. Мне было щекотно от ее дыхания, но я не могла и не
