нужны в теплице, а может, просто она оставляла их, использованные… Мастерок я бы сразу заметил; ведь клал же. Но теперь его нет.
Не исключено, что в последний момент он понадобился, схватил, поработал и где-нибудь сунул.
Дальше на тепличной гряде ведра, таз, в котором выносили в огород золу из печек. Мастерок может быть и в них.
Ведра, таз, свернутые в бухты шланги на противоположной гряде опутаны вьюном, из каждого сантиметра земли торчат травяные стволья. Вспоминаются заросшие джунглями города из приключенческих фильмов. И еще жара эта тепличная, словно в какой-нибудь Индии или Амазонии.
Понимая, что сейчас не до этого, начинаю выдергивать сорняки, тяну и бросаю в проход. Но и проход тоже заросший, приходится очищать-освобождать и его…
В последние годы я стал замечать, что теплица – любимое мамино место. Может, и раньше так было, но до пятнадцатого года я редко приезжал сюда весной, почти не бывал осенью и зимой. Но в пятнадцатом меня стали приглашать на литературный фестиваль «Книга. Ум. Будущее» в Красноярске, который проводился в конце апреля, ну и грех было не заехать дней на пять к родителям – каких-то четыреста с небольшим километров. В конце августа – начале сентября я и вовсе начал бывать здесь года четыре назад – маме с отцом стало трудно выкапывать картошку, спускать ее в подпол, приводить огород в порядок перед зимой. Привлекать же соцработницу Люду для этого им было неловко, стыдно при живом-то сыне.
Летом днем в теплице особо не поработаешь, даже при обеих открытых дверях, а по вечерам и весной и осенью я видел, как мама заботится о растениях, обласкивает (вычитал это словцо у какого-то деревенщика) их; часто помогал – многое с каждым годом становилось им с отцом не по силам.
Еще зимой, рассказывала мама с увлечением огородницы, насыпала снег на обе тепличные гряды, чтобы земля сильно не пересыхала. Не знаю, сколько влаги действительно впитывалось, а сколько испарялось, но, наверное, какой-то толк в этом был. И в последний мой приезд сюда в прошлом году, в декабре, мама как об очень важном деле просила: «Накидай снега в теплицу, не забудь». Получилось, не для помидоров с перцем пригодилась влага, а для сорняков…
В конце апреля мы переносили из дома ящики с рассадой в теплицу. В доме ящики стояли на подоконниках в несколько ярусов – так как места там мало, отец когда-то прибил плашки, напилил досочек по размеру, и получились полочки. Приезжая весной, я долго привыкал к будто вечному позднему вечеру в избе – солнечный свет заслоняла рассада.
И вот приходило время освобождать окна. Но для этого в теплице нужно было соорудить нечто вроде еще одной – собственно рассадник. Вполне могут вернуться холода, да и ночи в конце апреля – начале мая редко бывают здесь выше нуля. А с другой стороны, днем солнце такое, что пожжет непривычные, изнеженные в избе растеньица – никакой поликарбонат не поможет.
Раньше втыкали в гряды большие дуги из высушенного тальника, на них натягивали целлофан, вернее, пленку, присыпали землей тот край, что ближе к тепличной стене. Под дуги ставили ящики, пленку днем опускали, на ночь поднимали, прижимая с трех сторон плитняком и кирпичами. Если ожидались серьезные заморозки, поверх пленки набрасывали разные тряпки, дырявые мешки.
Потом, когда в избные окна вставили стеклопакеты, появилось шесть свободных рам. Перенесли их в огород и весной из них сооружали рассадник. Он был куда надежней и удобней прежней конструкции.
Мама всё там что-то рыхлила, поливала – в теплице две фляги у одной и другой двери, – разреживала помидорки, перчики, баклажанчики, капусту. Когда рассада привыкала к новым условиям, мыла запылившийся поликарбонат изнутри. Во второй половине мая начинала высаживать из ящиков в тепличные гряды.
Втыкала колышки, подвязывала, обрывала нижние листья и пасынки, снова рыхлила землю, подкармливала, полола. И до наступления настоящих холодов, то есть до середины октября, каждую свободную минуту проводила в теплице. Если не звали, не отвлекали, приходила домой уже по темноте.
Я тоже любил огород, тоже мог работать допоздна. Возиться с растениями куда интересней, чем читать и писать. По крайней мере, какое-то время.
И раньше мы действительно работали на земле с рассвета до темноты. А потом отец ослаб, заболел; мама отправляла его в избу, он уходил, но вскоре возвращался и звал нас отдохнуть, а затем стал забывать, что его отпустили, искал маму, удивлялся: «А что ты здесь?»
Сваливаю траву в проход. Путаюсь в стеблях, колюсь о твердые обломки будыльев. Злюсь на траву всё сильнее, да и на себя, тратящего на это время. Ягоду, ягоду надо освобождать. Хоть несколько гряд более-менее очистить и завтра начинать собирать. На ворота можно объявление повесить: «Виктория…» Во сколько оценить десятилитровое ведро? Прошлым летом было по тысяче. С тех пор цены поднялись. Сразу после двадцать четвертого февраля подскочили почти на всё…
Сделаю тысячу сто. В конце концов, не для денег буду собирать, а… как не собирать, если наросла, назрела? Может, года через три зарастет окончательно, выродится, тогда сама собой отпадет эта работа.
Вот и мастерок. Почему-то на гряде прямо, возле мутновато-прозрачной тепличной стены.
Не мог я его здесь бросить. Или мог?
Стою над мастерком потный, с зелеными и липкими руками, вокруг выдранные, изломанные травины. Мучительно вспоминаю, и накатывает такое неприятное, муторное, что ли, чувство. Так бывает, когда чувствуешь, что твою вещь кто-то трогал. Кто-то заходил в твой дом, в твою комнату и там пошарился…
Но кто мог прийти сюда, в теплицу и переложить мастерок? Мыши разве что. Хе-хе… Никаких крупных нор, траву явно не беспокоили – выросла прямая, крепкая… И я убеждаю себя: это я сам взял мастерок, что-то сделал, а потом бросил. Торопился.
Придумываю, что делал тогда: копал червей в теплице. В огороде земля была еще холодная, местами и не оттаяла, а здесь уже прогрелась, сохраняла в себе влагу от талого снега. Тем более вдоль тепличных стен выложены старые досочки, чтобы сорняки не росли, не застили свет. Под этими досочками было прилично дождевых червей. И в прошлый приезд я почти каждое утро и каждый вечер рыбачил. Хорошо бы теперь выделять на это по часу-другому…
Успокоив себя этой версией лежащего не на месте мастерка, дорываю траву. Да, если уж начал… Мамино правило.
Чем дальше, тем больше у нее становилось правил, традиций. Она могла всерьез, надолго обидеться на нарушение или пренебрежительное отношение к ним, даже не на грубое, а
