мир то ли Купера, то ли Шульца, чья истрепанная книга «Ошибка Одинокого Бизона» у меня была в детстве. В общем, в мир охотников, Гудзонова залива, бобров, индейцев… Но сразу вынырнул из детского удивления, снова стал взрослым, пусть и относительно (по-настоящему взрослым рядом с мамой я стал в последние месяцы ее жизни).
«Надо что-то делать, – сказал, – как-то бороться». «А как? – Мама смиренно, что ли, усмехнулась. – Не травить же».
Жившие у пруда, уверен, не только жаловались, но и действовали. Бобры исчезли. По крайней мере всё это время на нашем участке не встречалось следов их обитания. И вот…
Снова потянуло сказать, на этот раз хотя бы себе самому: «Надо как-то бороться». А зачем? Пускай хозяйничают, сгрызают ветки, тонкие деревца, тащат к себе в хатки или куда им там надо. Теперь природа здесь будет править – мое вторжение в нее на несколько дней мало что сможет изменить.
Прополка. Да, опять она. Сильно написано о ней у Астафьева в «Оде русскому огороду». Жалко, не помню дословно. Но крепко, по-астафьевски. Часто его ругань (иначе и не скажешь) казалась мне несправедливой, например, в отношении футбольных защитников, которые мешают красиво играть нападающим, но по поводу сорняков, лишивших детства многих и многих, по-моему, правильно…
Работаю почти как комбайн – кустики виктории, иногда укроп оставляю, а остальное прочь, прочь. Обеими руками.
Вырванную траву раньше бросал в проходы между грядами, а теперь проходы заросли викторией. Она там даже лучше, чем на самих грядах, и приходится, набрав охапку, выносить туда, где виктории нет.
Хожу по проходам осторожно, вернее, стараясь наступать в одни и те же места – подавлю полсотни ягод, зато несколько сотен уцелеет.
Всё жарче. Ни дуновения – полный штиль. (Не знаю, грамотно ли употреблять это слово в неморской обстановке, но ведь штормовые предупреждения объявляют и в Москве, и в Кызыле, а до моря и там, и там дальше некуда.)
Комаров мало, зато слепни донимают беспрерывно. Я бы подробно поговорил о них сейчас, в соответствующей обстановке, но это будет уж слишком вопиющий повтор. Не так давно дописал и напечатал повесть «Золотые долины», где про этих слепней много…
Если Бог сотворил мир, то слепней уж точно подбросил дьявол. Хотя, кажется, когда Бог создавал тварей земных, дьявола еще не было или он еще был хорошим. Нет, вряд ли он был хорошим – Бог не стал бы портить жизнь человеку, лошади и прочим млекопитающим этими мелкими сволочами. Комарами хоть птички кормятся, их личинками – рыбы, а слепнями… Ну, может, птицы и слепней ловят, но уж точно это не любимая их еда.
Хм, как я могу определить, что их любимая еда, а что нет?.. Вообще, чем дольше живу, тем сильнее убеждаюсь, как мало знаю. Вот хотя бы с этой повестью, с «Золотыми долинами». Да, описал, как мои герои собирают клубнику (не викторию, а настоящую, дикую) и их мучают слепни, оводы. Подробно так описал и слепнями назвал серых, похожих на больших мух, а оводами – пёстреньких, с малахитовыми полосками, меньшего размера. Так и мои родители считали, и в интернет-статьях видел.
В последний момент, вычитывая верстку повести, решил перепроверить. И оказалось, что и серые, и пестрые, это всё слепни (дождёвки, златоглазики, полосатки), а оводы – желтоватые, кругленькие, на вид безобидные. Они не жужжат так противно-угрожающе, как слепни, а летают тихо, легко, очень быстро. Крошечные живые игрушки, пчелки, у которых нет жала…
Но их-то и стоит бояться больше всего – слепни кусают и сосут кровь, а оводы откладывают под кожу яйца. Видел, как выдавливают из собак, из лошадей эти яйца – страшное зрелище.
Встретил еще и статью, что русский перевод названия романа Войнич «Овод» неверный. Должен быть «Слепень». Но «слепень» неблагозвучно, а «овод» – даже как-то романтично.
…Ну вот такими воспоминаниями я развлекаю себя во время однообразной, долгой работы. Даже тяжелое вспоминать не так тяжело в эти часы… Нет, не в том смысле, что работа такая ужасная, наоборот, наверное, тяжелые воспоминания переживаются легче, потому что она созидательная. Дикие заросли на гряде превращаешь в миниатюрный парк. Или сад, вернее. А вот когда я пытался весной разобрать родительскую одежду, чтобы годную Лена передала в какой-то фонд или приют, тяжелые воспоминания нечем было облегчить – давили, давили, и одежда в руках не держалась, не лезла в мешок. Почти каждая рубаха, блузка, каждый свитер были с чем-то связаны.
Вот мамин выходной костюм. Шерстяные юбка и пиджак. Когда-то вишневого цвета, а теперь какого-то фиалкового, что ли. Вылинял, посветлел от стирок. Мама носила его чуть ли не полжизни. В нем я помню ее, когда мне было лет семь (кажется, в этом костюме она стояла со мной на школьной линейке в тот день – первый раз в первый класс); в нем ходила на работу – сначала в «Спортлото», потом в садик, где работала воспитательницей, потом в дворовый клуб «Бригантина», которым заведовала… В этом костюме она торговала на рынке (продавец должен быть хорошо одет), ходила на работу уже здесь – вела в школе эстетику, вела театральный кружок…
Только в начале нулевых купила другой костюм – цвета морской волны. Не из-за того, что прежний пришел в негодность, а потому что располнела от гормональных лекарств.
Оба костюма аккуратно висели в шкафу на плечиках, и я их вместе с плечиками так же аккуратно опускал в мешок. (После ремонта в нашей с женой квартире в Екате осталось два десятка мешков – еще при жизни родителей привез их для хозяйственных нужд. Ну и вот – пригодились…)
Наткнулся на связку отцовских галстуков. Много, разные… Отец занимал в разное время несколько довольно высоких должностей в Кызыле, хотя был беспартийным. Помню, он рассказывал, что то и дело ему предлагали вступить, а он отвечал: пока не чувствую себя достойным. Не знаю, с иронией так отвечал или нет, но когда меня стали тянуть в комсомол, я отвечал так же. Внешне серьезно, а про себя ухмыляясь.
Ну а как не ухмыляться – когда пришел мне срок вступать в комсомол, началась перестройка, гласность, и в газетах, журналах, в телике появилось много нелицеприятного – пока нелицеприятного, потом будет круче – и про комсомол, и про партию.
Не вступил я и в армии, хотя два раза начальник пограничной заставы «ставил меня под приказ». Буквально: «Рядовой Сенчин, приказываю написать заявление с просьбой принять вас в ряды ВЛКСМ». Я смотрел на истертый линолеум в канцелярии и молчал. Получал наряды вне
