о том, что наша семья была пусть относительно, но подготовлена к девяностым. Мой отец хоть и занимал порой те самые довольно высокие должности (заместитель председателя республиканского общества «Спартак», начальник тувинского филиала «Спортлото», председатель Всероссийского общества автомотолюбителей в Тувинской АССР), на них надолго не задерживался – был принципиальным, горячим, вспыльчивым, что ему часто вредило.
Еще при Андропове – заметил это потому, что отец опасался приезжать в центр города, где проводились рейды по выявлению так называемых тунеядцев, – он поселился в избе бабушки и деда, которые переехали в Минусинск, разводил кроликов, выращивал овощи.
Тогда впервые виктория возникла не как полсотни кустиков для лакомства, а как предмет продажи. Правда, в Туве ее выращивать сложно – снега мало, морозы крепкие, если надежно не укрывать – вымерзнет.
Кроличьи шкурки отец выделывал сам и сдавал на какую-то базу, тушки мы в основном съедали, а овощи сначала отдавали, как это принято теперь называть, под реализацию старушкам, торговавшим на рынке, а потом, когда всё стало рушиться всерьез и сделалось не до репутаций и разных там принципов, мама взялась продавать сама – «Не ворованным торгуем – своим». (Точное это слово – «взяться», сильное, слышится в нем какая-то основательная решимость.)
Тогда, в конце восьмидесятых, задолго до объявленной свободы торговли в Кызыле появилось много рыночков. Чуть не на каждом перекрестке, возле гастрономов. Сначала торговали овощами, ягодами, соленьями, а следом появилось явно привозное, даже кое-какая одежда, обувь, колбаса копченая, слабо прикрытая тряпочкой водка. Власть эти рыночки не разгоняла – надо было людям как-то питаться. И покупавшим, и торговавшим.
Ездили мы и по селам Тувы. У тувинцев особым спросом пользовались маринованные маслята и клубничное варенье… Занимались собирательством – грибы, в первую очередь эти самые маслята, ягода, кедровые шишки, ковыль, из которого вязали кисти для побелки (их принимали в тех же конторах, что и кроличьи шкурки; о кистях я много писал, особенно подробно, кажется, в повести «Золотые долины», где про слепней и оводов). Забирались мы на нашей Рыжульке – четыреста двенадцатом «москвиче» – туда, куда и на ГАЗ–66 не каждый рискнул бы соваться.
Теперь пробег сто тысяч километров считается для автомобиля делом обычным, а Рыжулька достигла этого рубежа инвалидкой. Но в дальнем пути. Помню, отец остановил машину, когда на счетчике выстроились одни девятки. Мы выбрались из салона посреди степи. Надсадно стрекотали кузнечики, летала саранча, меж кустами караганника перебегали суслики, удивленно на нас поглядывая, в линяло-голубом, почти белом небе парили кругами коршуны, уходила к похожему на стену хребту Танну-Ола вереница телеграфных столбов, напоминавших одновременно и кресты для распятий, и мачты кораблей.
Пустая дорога, узенькая, двухполосная, покрытая щербатым асфальтом, и Рыжулька на обочине, мы рядом с ней, нашей помощницей и кормилицей.
Попили воды, отец выкурил сигарету. Уселись, тронулись. И сначала крайняя справа девятка переползла на ноль, а потом и остальные пять девяток постепенно стали нулями, единицами, двойками…
Она прослужила нам не так долго, как служат многим современные автомобили – лет семь, – но израсходовала ресурс до предела. Продали ее в девяностом (я тогда был в армии) на запчасти. Промедли, и она бы наверняка уже даром никому не понадобилась.
Рыжульку сменил «Москвич–2140», пожилой, но надежный, крепкий. Через несколько лет вместо него появился сорок первый «москвич», и отец потом часто жалел об этой замене – сорок первый постоянно ломался, и поломку очень сложно было найти, а найденную починить своими силами…
Растекаюсь, как говорится, по древу. Много раз встречал мнение, что это плохо, особенно в литературе. Надо, мол, отделять важное от неважного или не очень важного, отжимать воду, выстраивать сюжет, создавать конструкцию, на которой сюжет будет держаться. Должна быть «сюжетная тяга», как сказал в одной из передач один недавно популярный литератор.
Я и сам раздражаюсь, когда встречаю вещи без конструкции, слишком водянистые. Раньше меньше раздражался, а теперь сильнее. «Мне не так много осталось, – иногда ворчу самому себе, – чтобы хлебать эту безвкусную воду страницами, бродить в лабиринтах авторского хаоса».
Может быть, это неправильно – «лабиринт авторского хаоса», – но это как бы прямая речь. Тем более прямая речь раздраженного человека – в раздражении не полезешь в словарь выяснять, можно ли сочетать «лабиринт» и «хаос». Лабиринт в состоянии хаоса не создать – это сложное сооружение. Хоть архитектурное, хоть какое… Но ощущение от многих современных книг именно такое – лабиринт авторского хаоса.
Ну и меня самого часто ругают (вернее, ругали, теперь относятся к моим новым вещам чаще всего равнодушно) за убогие сюжеты, за попытки сделать главным то, что и на фон-то особо не тянет.
Если бы кто-нибудь услышал этот мой внутренний монолог, к обычным претензиям наверняка бы прибавилась и такая: он и так часто повторялся, а здесь буквально на каждой странице.
Да, не только растекаюсь, но и повторяюсь, я уже говорил об этом, предупреждал, оправдывался. Сегодня я перебираю важное из истории нашей семьи. Не моей прошлой семьи, не моей нынешней, а нашей – где мама, отец, сестра и я. Этой семьи уже нет – наверное, опять неподходящее слово, но – она вымерла. Почти. Кроме меня. И надо, пока живы воспоминания, и я сам жив, перебрать, просеять прошлое.
Хотя, получается, перебираю всё подряд. Так выходит. Неизвестно, где и в чем оно, это важное, и наша семья ведь не существовала в замкнутом пространстве. Отсюда и это растекание…
Набормотав уже точно на сотню страниц, не меньше, чувствую, что всё, в общем-то, важно, даже тысячная или какая там по счету прополка. Потому что эта прополка другая (они все другие на самом-то деле, как и мытье посуды, как чистка зубов, запихивание белья в стиралку), эта прополка всё же особенная – символическая, что ли.
По сути, она почти бессмысленна – несколько ведер ягоды я могу набрать и так, на непрополотых грядах. То, что ягоды гниют в тени, – лишь повод полоть. Да и не факт, что сгниет много ягод за эти четырнадцать дней.
Но я сижу на корточках или стою кверху задницей (теперь это положение даже удобней, и я понимаю пожилых огородников), рву, рву, деру траву.
Я получаю своеобразное удовольствие, какое доставляет пусть тяжелое, но знакомое занятие, которого долго был лишен, и в то же время все-таки мучаюсь. И физически, и… как это сказать без пошлой высокопарности?.. Да ладно – и душевно мучаюсь. Даже духовно.
Вместо этой почти бессмысленной прополки я мог бы почитать в прохладе избы, мог бы попытаться продолжить начатую повесть. Или подремать,
