очереди. Но если бы пригрозили дисбатом, я наверняка тоже не сказал бы: «Есть!» К тому времени я уже наслушался песен «Гражданской Обороны». Той, восьмидесятых, где «параллельно коммунизму речка алая течет»…
Дембельнулся в конце девяносто первого… Хм, знаю, у меня есть некоторое количество постоянных читателей, и здесь они, уверен, в очередной раз поморщатся: «ну сколько можно про одно и то же». Но что делать: говорю и говорю о себе и том крошечном пространстве вокруг, какое удается разглядеть. А так как большая часть моей жизни проходит в одних и тех же местах, то и получается одно и то же. Кызыл, Питер, Карелия, где служил, деревня, Москва, теперь вот немного Екат…
Так вот, приехал домой в декабре девяносто первого, когда брезгливо хоронили то, в чем я прожил двадцать лет, а родители почти пятьдесят.
Да, прежнее изгнило до основания, но новое оказалось уродливее и страшнее этого изгнившего…
Нынешняя жена моложе меня на пятнадцать лет, и мы часто спорим о девяностых. Она, ссылаясь на мнение экономистов, отставных политиков, говорит, что иначе, без потрясений, нельзя было создать новую экономику, изменить психологию людей. Эти экономисты и политики, в большинстве своем находящиеся теперь за границей, утверждают, что у советского человека не было воли, не было инициативы, смелости, которые необходимы, чтобы что-то создавать, делать не из-под палки, открывать свое дело, работать на себя, а не на государство, абстрактный народ. И Гайдар со своей командой совершили настоящий подвиг – без реального опыта, наглядного примера перестроили экономику, изменили сознание огромной страны.
Я сказал «спорим». Нет, споров особых нет, я просто говорю: «Девяностые – это ужасно, это чудовищный эксперимент, погубивший миллионы. Погубивший если не в физическом смысле, то в моральном, нравственном». (Не люблю и не понимаю это понятие, «нравственность», но в такие моменты именно оно приходит на язык.)
И ведь, самое печальное, эксперимент-то не удался. Вот стало государство затягивать гайки, и народ – именно народ – это приветствует. Многие, очень многие, буквально требуют, чтобы их скорее ставили в нужные ячейки, с готовностью ходят маршем – абстрактным, а то и вполне реальным. Причем люди в основном совсем не старые, пусть родившиеся, но не жившие при КПСС. Нынешние сорокалетние. Дети перестройки, которым Горбачев, Ельцин, Гайдар с Чубайсом вроде как дали волю.
И они заклинают: «Нужен Сталин, нужен Сталин».
Государство от них некоторое время отбрыкивалось, ему явно не хотелось иметь дело с настолько активными, а теперь стало иметь.
Строят теперь, правда, не коммунизм, а… А, ну да, надо что-то сделать с соседней страной – демилитаризировать, денацифицировать – и тогда настанет расцвет. Россия наконец-то распустится прекрасным цветком.
Но я боюсь, что в случае неудачи и этого эксперимента мы рухнем обратно в девяностые, а может, куда-то еще глубже – глубже того, что бывало у нас и с нами в предыдущие три века. Куда-нибудь в начало семнадцатого.
Ладно, не надо, не надо. Мне пятьдесят, будь я военным или поработай на Крайнем Севере, давно вышел бы на пенсию. Можно было бы прикинуться немощным, выжившим из ума, на эту пенсию жить. Пусть стесненно, но без обязанностей (обязанности все выполнил, отдал всего себя Родине), а я, если все будет нормально, через два-три месяца стану отцом новорожденной девочки…
Черт, а ведь не всё точно так же, как в сотни прошлых прополок. За последние месяцы привык к очкам, которые раньше надевал, когда смотрел футбол и хоккей, спускался в метро. Да, привык и чувствую, как село зрение. И вот полю в них. А пот стекает по лицу, капает на линзы. Ослепляет. Приходится осторожно, за дужку, снимать грязными пальцами, протирать футболкой. А пот стирается куда хуже воды. Остаются такие радужные, как от бензина, разводы.
Полоть и приучила, и научила бабушка, мамина мама. Они с дедом (дед был неродной, но это я осознал лет в четырнадцать, когда стал вникать во взаимоотношения большой семьи), да, они с дедом жили в своем домике на окраине Кызыла, у них был огород. Родители, конечно, помогали, ну и мы с сестрой Катей тоже.
Бабушка подводила нас к грядке, показывала, что надо вырвать, а что оставить. Потом увлекала какими-то рассказами из своего детства, то ли былями, то ли небылицами. Слушать было интересно, пололось легко, только вот почти ничего я из ее рассказов не запомнил. Ощущения иного времени, иного мира, да и то такие смутные и в то же время сложные, что выразить невозможно, а дофантазировать содержание рассказов здесь не хочется.
Здесь придумывать и додумывать особенно не хочется. Здесь хочется говорить… Правды, наверное, не существует, но честность, считаю, да. И хочется говорить честно.
Правда, хотя и у каждого своя, все же более или менее объективная вещь, а честность в целом субъективная, при этом в отношении одного человека наверняка объективнее правды. Вполне можно честно заблуждаться, честно врать. При этом ведь ты считаешь, что говоришь честно, а это память тебя подвела, восприятие события и тому подобное делает твою честность неправдой. Путано, конечно, но сознание наше вообще запутанная штука… У врачей, занимающихся мозгами, я встречал подобное в книгах, да и у прозаиков тоже.
Поэтому сочинять здесь случаи и истории, которые вполне могла рассказывать бабушка во время прополки, не стану. Главное – было интересно. Страшновато, жутковато, непонятно и интересно.
А, вот всплывает… Про мужика, который нашел мешок с зерном и не смог поднять, а потом началась война и большая часть урожая осталась неубранной. Про другого мужика, которого убило молнией. Про какого-то нашего родственника, который подобрал зимой застывшую гадюку, положил на печку, чтобы разморозить и снять шкурку, а она его укусила…
Было интересно, и пололось легко. И мы с сестрой к этому занятию приучились, стали считать его частью жизни. Неотъемлемой, что ли… До сих пор я удивляюсь, что большинство людей, с которыми заходит речь об огороде, о прополке, их ненавидят. Остро, до гримас и передергивания плечами. Обе мои жены терпеть не могут. А дочки, кстати, могут. Потому, наверное, что я им тоже рассказывал разное интересное, когда их приучал. Про мою бабушку в том числе.
Впрочем, младшая дочка, которая вот-вот, надеюсь, станет средней, может, уже и забыла, что я ее приучал (она была здесь в последний раз шесть лет назад, в свои одиннадцать), а старшая приезжала в прошлом году и очень хорошо полола. Но с ней в это время надо было разговаривать. Как в детстве…
К чему я об этом?.. Да, я
